Я особенно жив

Говоря, рождаешь слово, и оно никогда не умрет...

Святитель Феофан Затворник

Нам нравятся хорошие ораторы и большие поэты, хотя второе часто исключает первое. Известно, что Осип Эмильевич Мандельштам не умел и не любил выступать публично. А вот Иосиф Александрович Бродский был отличным спикером. В его «Нобелевской лекции» есть такие слова: «...Существуют, как мы знаем, три метода познания: аналитический, интуитивный и метод, которым пользовались библейские пророки — посредством откровения. Отличие поэзии от прочих форм литературы в том, что она пользуется сразу всеми тремя (тяготея преимущественно ко второму и третьему); и порой с помощью одного слова, одной рифмы пишущему стихотворение удается оказаться там, где до него никто не бывал, — и дальше, может быть, чем он сам бы желал...»

сейчас
когда нет
ни сна
ни пива
ни сигарет
ни хлеба
ни друга
ни женской ласки
ни читательского понимания
ни щепотки надежды
на истину
только белый
белый-белый бумажный лист
и прекрасная чёрная
беспощадная ночь
выламывает окно

Это стихотворение Андрея Чемоданова «Я особенно жив» немного напоминает мне одержимость юродивого, совершающего одиночное паломничество в горы не с целью увидеть Бога (...Тому не нужно далеко ходить, у кого черт за плечами...), не с целью вымолить, преодолеть, доказать или воспеть, а просто потому что только так он может родить свое слово (а родить, как известно, нельзя погодить): дорога как белый лист, ночное бдение как символ веры и горячее дыхание беспощадной ночи. И снова хочется бесстыдно опереться на слова Бродского: «...Пишущий стихотворение, однако, пишет его не потому, что он рассчитывает на посмертную славу, хотя он часто и надеется, что стихотворение его переживет, пусть ненадолго... Стихотворение — колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения. Испытав это ускорение единожды, человек уже не в состоянии отказаться от повторения этого опыта, он впадает в зависимость от этого процесса, как впадают в зависимость от наркотиков или алкоголя... Человек, находящийся в подобной зависимости от языка, я полагаю, и называется поэтом...»

Стакан зубровки на Савеловском, кориандровая на Каляевской, и «когда я ищу Кремль, я неизменно попадаю на Курский вокзал». Моя читательская запойность всегда позволяла мне в полной мере утешаться этой упоительной зависимостью от автора с окрепшей душой и ослабевшими членами, от поэта, который находится внутри процесса и сам утешается каждый раз, когда удовлетворяет свою страсть к белолистным дорогам и черным, трансгрессивным ночам. Но не обман ли это, если дорога может в любой момент скинуть его со своего холмистого хребта и вывести прямо в выломанное окно, как вывела она 17 февраля 1988 года Александра Башлачева?

...А через час я отвернусь к стене.

Пробормочу с ухмылкой виноватой:

— Я не солдат... зачем ты веришь мне?

Я все наврал. Цела родная хата.

И в ней есть все — часы и пылесос.

И в ней вполне достаточно уюта.

Я обманул тебя. Я вовсе не замерз.

Да тут ходьбы всего на три минуты.

Известна цель визита моего —

Чтоб переспать с соседкою-вдовою.

А ты ответишь: — Это ничего...

И тихо покачаешь головою.

И вот тогда я кой-чего пойму...

У нас сейчас популярной стала форма иммерсивного спектакля, когда создается эффект погружения в театральное действо, в котором зритель — полноправный (или почти полноправный) участник происходящего, вовлеченный в него иногда неожиданно и стихийно, но всегда намеренно и по его согласию (билет-то он сам покупал!). Обманывается ли зритель своей сопричастностью? Ведь не его это реальность, и дорога белолистная тоже не его, сойдет он со своей зрительско-читательской дистанции и не задумается о тяготах пути, которых пишущий никогда никому добровольно не передаст и не делегирует.

Начиная писать стихотворение, поэт часто не знает, чем оно кончится. Вытягивая его из себя как многокилометровую трассу и отстраивая опоры и пролеты для своей фонемно-морфемной эстакады, он описывает увиденное как опыт переживания своего личного первородного греха, и, по словам Бродского, «оказывается очень удивлен тем, что получилось, ибо часто получается лучше, чем он предполагал... Это и есть тот момент, когда будущее языка вмешивается в его настоящее...» И обман уже не страшен.