Колесо Сансары

Мичман Стручков стоял на палубе сухогруза «Василий Суриков» и с грустью смотрел в бесконечную снежную даль. Там в дали по прозрачному льду в сторону разверзшейся над горизонтом алой пасти заката шли два пингвина. Уютно прижавшись друг к другу жирными боками, они медленно переваливались из стороны в сторону и издалека походили на двух джентльменов, поздно вечером возвращающихся из бара домой. Стручкову тоже хотелось домой… К мерцающему в темноте телевизору и старому дивану в клетку с огромным пролежнем посередине. И бабу… Сбив щелчком пальцев примерзшую к носу соплю, мичман медленно втянул морозный воздух в лёгкие и закричал:
— Пидорасы!
Пингвины вздрогнули и, упав на чёрные брюшки, перепуганно заскользили в сторону пламенеющего заката. Стручкову вдруг отчаянно захотелось прыгнуть за борт, догнать пингвинов и отпиздить их ногами, но на кубрике его ждали кок Иванов и недопитая поллитровка. Презрительно плюнув в след беглецам, мичман собрался было уходить, как вдруг услышал какие-то странные звуки, похожие на тихие стоны. Оглядевшись вокруг и не заметив ничего подозрительного, Стручков перегнулся через борт корабля.
В ту же секунду арктические льды с треском разверзлись, волны вспенились и из толщи воды вынырнул огромный синий кашалот.
— Поцелуй меня, Валера. Ну поцелуй же! — игриво пропел кит, протягивая к мичману свою полную острых зубов пасть.
От ужаса сердце Стручкова бешено заколотилось и он проснулся…

Стручков облегчённо вздохнул, открыл глаза, но тут же сомкнул их вновь. Сон растаял, но кашалот никуда не исчез. Сотрясая заливистым храпом кровать, он лежал рядом, источая запах пота, сладких духов и роковой неизбежности. 
С женщинами у мичмана не складывалось — он был крайне нехорош собой, пил и постоянно торчал в дальних рейсах, поэтому в порту его встречала не Ассоль, а облезлые бродячие собаки и друг детства Славян, с которым они тут же по прибытии на сушу, отправлялись праздновать встречу. Вчера это был караоке — бар " Весёлые русалки». Стручков попытался вспомнить, почему вместо русалки в его сети попался кашалот, но память предательски молчала.
В груди снова закололо. Мичман опустил руку с кровати, пытаясь найти свои брюки, но наткнулся лишь на пустую бутылку и лифчик размером с воздушный шар, на котором, при попутном ветре, запросто можно было долететь до Новой Гвинеи и Биссау.
Задыхаясь от ужаса, Стручков медленно скатился с кровати на пол, осмотрелся и пополз в сторону балкона, откуда веяло прохладным свежим ветерком. Внезапно храп прекратился и в комнате наступила гнетущая тишина. Мичман вскочил на ноги и изо всех сил дёрнул на себя дверь, ведущую на лоджию- в лицо ударил аромат свежескошенной травы и огромные кружевные трусы, сквозь узоры которых пробивалось ласковое июньское солнце. Не удержав равновесия, Стручков выпал за борт любовной лодки и, широко размахивая руками, полетел вниз. Ударившись об землю, он как будто бы на мгновение провалился в черную яму, но тут же вынырнул из неё и закричал… Но вместо привычного " а-а-а» из него вырвалось " ж-ж-ж».

Мир вдруг превратился в гигантские непроходимые джунгли: трава выросла до неимоверных размеров, а люди казались великанами, готовыми вот- вот растоптать маленького несчастного мичмана.
— Ж-ж-ж-ж, — кричал Стручков, в ужасе рассматривая изменившуюся реальность.
Прямо над ухом что-то противно и монотонно хрустнуло. Мичман боязливо скосил взгляд в сторону и ещё громче зажужжал, увидев, что вместо рук у него выросли крылья. За всю свою жизнь Стручков никогда не летал ни на параплане, ни даже на самолёте, поэтому его жужжание сделалось ещё отчаяннее, а крылья заработали со скоростью винтов Ми-28.
— Молодец. Будешь будильником.
Произнёс чей-то надменный голос, и длинная здоровенная лапа увлекла Стручкова за собой.

Нет, он, конечно, слышал про реинкарнацию, но чтобы вот так из взрослого человека в шмеля, и за что, собственно? Эти мысли и вопросы не покидали мичмана уже несколько недель. Ровно столько он жил в шмелином улье, работая будильником и по мелочам. Вставать приходилось раньше всех. Спал Стручков плохо, постоянно вскакивая, чтобы посмотреть не заалела ли заря, ведь за провинность могли выгнать, и тогда его ждали одиночество, смерть и козодои.
Светало… Первый лучик солнца уже пробился сквозь тьму, а значит надо было вставать. Мичман грустно вздохнул, протер лапками заспанные глаза и полетел к входу в улей.
— Ж-ж-ж-ж-ж, ж-ж-ж-ж, ж… — старательно надрывался Стручков, потрескивая крылышками и наматывая круги вокруг норы со спящими шмелями. Рой проснулся, загудел и чёрно — жёлтой змеёй вылетел наружу. Когда всё стихло, из норы показалась голова начальника стражи:
— Хватит тут греметь. Сегодня ожидается налёт козодоев.
Стручков покорно сложил крылья и пополз в улей.

За все время пребывания в рое, он ни разу не видел козодоев, но страшные истории, что рассказывали по вечерам старожилы, помнил наизусть. Трясущимися от ужаса лапками Стручков старательно укреплял стены улья, заделывая трещины говном и жидким мёдом. Умирать ему не хотелось, а хотелось домой и бабу… Но и здесь не складывалось. Однажды он отстоял двое суток в очереди на свидание с королевой, но та, презрительно оглядев его с ног до головы, лишь фыркнула. А ему так хотелось любви… 
Законопатив очередную трещину, мичман вдруг вспомнил о скромной работнице яслей, которую видел каждый день, пролетая мимо инкубатора. Наверняка она сейчас тоже готовится к атаке козодоев и прячет личинки где-нибудь в самом дальнем туннеле норы. Эх, была, не была! Ведь сегодня вечером он скорее всего умрёт. Стручков отряхнул лапки от говна и поскреб к выходу.
Мичман был уверен, что дама, сутками прозябающая в темноте, да ещё с малышней, непременно обрадуется какому-нибудь пахнущему солнцем колокольчику или лютику, и взамен непременно одарит его лаской. А там и умирать нестрашно. С этими мыслями он долетел до дальней поляны, и, вцепившись лапками в самый красивый цветок, попытался вырвать его. Внезапно над мичманом сгустилась тень, и он почувствовал, как чьи-то ловкие пальцы впиваются в его круглую мохнатую жопку.
— Пидорасы! — в отчаянии зажужжал Стручков, стараясь выскользнуть из детских ручонок, самозабвенно насаживающих его на тонкую соломинку. В глазах потемнело.

«Что есть жизнь? Мгновение, падающая звезда, что исчезнет в небе, не оставив и следа; всплеск волны, такой же мимолётный, как поступь человека по тщетному пути мироздания… Каплей росы, не успевший отразить в себе все информационные потоки космоса, мы упадем к ногам Будды, чтобы пошёл дождь и вновь расцвели сады, вымаливая красотой у небес знаний и прощения за них…»: размышлял Линг- Чу- Фай, в почтение склонив голову перед древней статуей Будды. 
С самого рождения он готовился к смерти, терпел лишения, избегал соблазнов и вот наконец, не дожив двух дней до своего 130-летия вселенная смилостивились над ним, скинув старца с лестницы городской библиотеки. Его сердце остановилось, чтобы заново застучать поющей каплей воды, разбивающейся о древние плиты храма, в теле юного самца богомола.
Каменные своды озарились багровым румянцем и в храм Нефритовой Лилии пришел рассвет. Линг- Чу- Фай, вдохнул принесённый ветром аромат сандалового дерева и, подняв голову к потолку, принялся рассматривать парящих в луче солнца мошек.

«Эх, сейчас бы сигаретку!» — подумал Стручков, выбираясь из большого глиняного кувшина с вином.
Мичман отряхнул с усиков капельки храмового вина и, присев на краешек блюда для подношений, огляделся: не так уж и плохо- тишина, алкоголь, солнце, фрукты и никакой работы. Стручков довольно потер лапки и исполненный вдруг охватившим его блаженством, завалился на бок. Последнее, что он запомнил из предыдущей реинкарнации- это огромный муравейник, бой с божьими коровками, и велосипед, что колесом Сансары размазал его крохотное муравьиное тельце по асфальту. А здесь кажется безопасно. Глаза мичмана, наполненные алкогольной истомой стали закрываться, как вдруг… 
Напротив статуи Будды, маня неописуемым сплетением длинных ног, сидела самка богомола. Стручков вскочил, причесал лапками усы, и, прихватив по дороге вялую маргаритку, направился к незнакомке.
— Леди скучает? — приосанившись, спросил мичман и пододвинул цветок к изящной ножке. 
— Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты… — вынул из закутков памяти Стручков и безапелляционно швырнул в лицо молчащей даме.
— Ты глухая что ли? — поинтересовался мичман, рассматривая в застывших глазах красавицы отражение статуи Будды и розовый лотос.
— Набожная или дура, а может медитирует, — решили мичман с вином и вошли без стука…

— Надеюсь на продолжение знакомства. Меня Валера зовут, — спустя несколько неловких от ситуации движений, сказал мичман и обессиленный опустился на пол.
— Тьфу, пидорасы! — подумал всё это время парящий в луче солнца медбрат Николашкин и вылетел из храма.
А Линг- Чу- Фай ничего не сказал и не подумал, потому что был мудр и знал, что и рай, и проблемы мы создаём собственными руками.