Свора. Глава седьмая. Заключительная

«Время и тишина
Дом в небе
Сад в море
Жаворонок в твоей груди
Возвращение к началу...».

Этого визита она подсознательно ждала, наверное, целый месяц. Когда в дверь постучали (звонок давно не работал, его отсоединил Виктор, еще когда был жив) — сперва три раза и через минуту снова, очень громко, настойчиво, — сердце у нее на секунду остановилось. Сделало вдох и пошло снова.
— Я никого не жду! — крикнула Лена в обивку двери. Но это была неправда. Она ждала. Ждала именно их.
— Отдел семейной опеки и попечительства, участковый! Открывайте.
Принимая неизбежное, Лена потянулась к замку.

— Алёна Павловна, встречайте новенького! — крикнула заведующая. -

Будет семнадцатым в группе! Семнадцать — хорошее число. Отказной?

— Лишение. — Заведующая махнула ладонью.
Воспитательница младшей группы дома-интерната номер 36 подняла голову, глядя на нового воспитанника. Увиденное не обмануло ее ожиданий. Эти новоприбывшие обычно поступают такими: неухоженные, тощие, с очевидным недобором веса, в грязном белье и вещах. Большинство из них, размазывая дорожки слез по диатезным щечкам, просятся домой, к своим беспутным алкашам-родителям, в антисанитарные, но знакомые с младенчества условия. 
Половина поступающих не умеют пользоваться вилкой, забывают проситься в туалет, и почти все отстают в развитии. На некоторых есть синяки.
В первый год работы Алену Павловну разбирало негодование: ну что за твари эти люди! Разумеется, твари. Кем еще надо быть, чтобы довести до крайнего истощения свою родную кровинку? И почему-то как раз такие рожают, как из пулемета. В то время как нормальным людям, готовым любить и заботиться, Бог намеренно не дает дитя...
С годами подобные мысли стали посещать воспитательницу все реже, уход за подопечными превратился в отлаженную рутину. Главное в работе — иметь документ на каждое действие. Процедура встречи проста: сначала отправить новенького к нянечке — помыться и поесть. Потом сводить его в медкабинет, записать данные: фамилию, имя, отчество, возраст, рост и вес поступившего с точностью до десяти граммов. Подшить справки в личное дело, и готово.

В начале декабря вышел пробный снегопад. Припорошил мостовые крупкой, выбелил газоны, засыпал детскую площадку и двор. Зима, примеряясь, тронула город мизинцем и отступила, давая ему остыть, так что до самого Нового года везде воцарилась вязкая, чавкающая слякоть.
Тем явственнее отпечатывались в доме мокрые следы собачьих лап.

— Представляешь? Этого, — сообщила Алёне Павловне заведующая, кивая на новоприбывшего, — изъяли из собачьего логова. Ненормальная мамаша держала дома свору. Жила вместе с собаками на полу, питались с пола и гадили там же.

Псы стали являться каждую ночь. Они превосходно отъелись на кровавом рационе. После очередной жертвы, с каждой новой порцией ужаса, страдания и крови собачьи бока округлялись, морды казались упитанней, густая шерсть сыто лоснилась.
Сука выбрала своим местом спальню. Забиралась в кровать, растягивалась на подушках, вытянув лапы и умостив между них косматую голову. В конце концов Лена окончательно уступила ей постель. Себе она устроила спальное место возле кровати: сложила вчетверо плед, расстелила на полу, и улеглась на это импровизированное ложе.
Кто-то из кобелей, Тузик или Барон, взял привычку потрошить кресла, выдирая куски из обивки мощными лапами. Его собратья громили кухню: прыгали на стол, грызли ножки у мебели, роняли посуду. От их непрерывной грызни у Лены раскалывалась голова.
«Зато теперь со мной сын. И я отныне москвичка. С двумя квартирами».
Твари покидали дом под утро, опустошив припасы. От их нашествия хозяевам оставался пол, усеянный объедками, лохмотьями и шерстью, разгромленная кухня, стены в потёках мочи. Сперва Лена пыталась понемногу отмыть метки, замести следы погрома и разрухи. Потом сдалась и убрала пылесос. 
Хуже беспорядка был холод. Когда твари являлись, Лена закрывала окна, открывала радиаторы на максимум, и все равно к утру они с Андрюшей кутались в три слоя одежды. До привычной температуры квартира прогревалась только к семи утра, и тогда они с сыном засыпали на полу, укрывшись одеялом поверх пальто, и забывались до обеда. После подъема Лена шла на улицу: следовало покормить собак. Н а с т о я щ е й едой.

Что-то должно было произойти. Лена боялась признаться себе, что она уже не владеет стаей. Та сила, которая, по заманчивым посулам старухи-ведьмы, должна была сделать ее всемогущей, вышла из подчинения и завладела ею сама. Лена оставалась невредимой только потому, что служила для исчадий проводником в здешние угодья. Но с каждым вызовом из женщины по капле уходила жизнь.
За неделю до Нового года с неё свалились пижамные брюки. Она шла по коридору, а брюки скользнули вниз и легли у ног покорными колечками. «Лопнула резинка», — решила Лена, возвращая штанины на костлявые бедра. Но та была целой.
В зеркале она долго разглядывала колени, воткнутые в безразмерную футболку, руки-спички, обтянутые кожей ключицы и скулы. Потом схватила с пола тряпку и завесила отражение.
Как было сказано в договоре? Чтобы снять проклятие, нужно предоставить потусторонней силе другого проводника, а собакам — нового владельца. «В исключительных случаях Договор может быть досрочно расторгнут без штрафных санкций для Владельца, если Владелец: самолично найдет Темным Силам новую душу; либо пожертвует Охранникам взамен своей жизни самое ценное из того, чем владеет».
Лена знала только одного человека, который мог ей в этом помочь.
Только один человек не боялся ее псов. Единственный, кого собаки признавали своим, кого они не трогали без оберега. Ему можно доверить заботу о стае, когда — уже очень скоро — она, Лена, окажется не в силах это делать.

От переохлаждения, бессонницы и скудной еды Андрюша сделался бледным, его худенькое личико с выступающим лбом напоминало лица детей на снимках, сделанных в войну. Под огромными глазищами залегли тени, резко обозначились синеватые сосуды на висках. Он даже начал снова разговаривать, как двухлетний.
— Мамаська, цитай каську! — лопотал сын, протягивая грязными ручками чудом уцелевшую книжку про мамонтенка. Когда Лена наклонялась, ей в ноздри ударял сладковатый запах поноса.

В копилке лежали последние три тысячи. Этого хватит на колбасу, сыр, и четвертную хорошего коньяка. Пришла пора последний раз съездить за помощью к колдунье. А после этого она разберётся с бесстыжей обманщицей.

Уходящий с вокзала состав был набит битком. На трех отсеках через проход развалились мигранты. С их сидений пахло бараниной, быстрастворимой лапшой, и почему-то скипидаром. Их гортанный говор, желтые жилеты, запахи еды вызывали у Лены непонятную тревогу. Тревога усилилась, когда на деревянную лавку рядом с ней плюхнулся знакомый дед с неизменной тележкой, полной лейкопластыря. Дед закряхтел, вытягивая полусогнутые ноги, и почему-то заговорщицки подмигнул Лене. Какая-то бабка в пестрой шапочке пристально сверлила ее взглядом, неодобрительно поджимая рот, и время от времени беззвучно сплевывала под ноги. Молодая нахальная девица пронеслась по проходу, сильно толкнув Лену висящей на руке сумкой, и даже не подумала извиниться. За девицей проследовала пара мужиков в водоотталкивающих куртках. Один из них крутил в руках брелок с автомобильным ключом. Перед самым отправлением в состав заскочила компания подростков с музыкальной колонкой. Подростки уселись в конце вагона, развалясь, положа ноги на лавку, гогоча над им одним понятными шутками. Парочка юношей из этой же компании стояла в тамбуре, удерживая нараспашку дверь. За их появлением по крыше что-то загрохотало, снаружи раздался стук. Посмотрев в окно, Лена увидела свесившуюся вниз головой мальчишескую физиономию в беспроводных наушниках. «Зацеперы, — сообразила она. — Малолетние идиоты, пороть их мало! Надеюсь, мой Андрей не вырастет таким, как эти».
Когда на следующей станции в вагон вошла знакомая мулатка, Лена уже не удивилась. Женщина не спеша уселась на место напротив Лены, примостив между ее зимних сапог босые ступни. Наклонилась и взяла руки Лены обеими ладонями. Прикосновение ощущалось как шелест тумана. Пристально глядя ей в глаза, мулатка вдруг запела. Голос рождался у Лены в мозгу, ясный и чистый. Странные образы заполнили ее сознание: видения, в которых царил покой, но почему-то не было света.
«Una casa en el cielo
Un jardín en el mar
Una alondra en tu pecho
Un volver a empezar

Un deseo de estrellas
Un latir de gorrión
Una isla en tu cama
Una puesta de sol

Tiempo y silencio
Gritos y cantos
Cielos y besos
Voz y quebranto...» .
Когда песня умолкла и Лена открыла глаза, вагон уже стоял на конечной станции.

В поселке что-то изменилось. Дома были прежними, но в них не чувствовалось присутствия людей. Улица была пуста. В окнах не горел свет, из-под заборов не брехали деревенские шавки, словно Лена попала в заброшенную местность.
С очертаниями домов тоже творилось что-то странное. Только подойдя к четвертому дому с околицы, Лена поняла, что было не так: на горизонте не хватало крыши с кирпичной трубой. Вместо избы с голубыми ставнями открывалось пепелище. Обугленные балки сиротливо торчали над потемневшими прямоугольниками ставен. На фасаде дома, кое-где не тронутом огнем, сохранились фрагменты резных наличников. Но изнутри постройки огонь не пощадил даже стен.
Лена в недоумении постучала в соседский двор. Как ни удивительно, на стук почти сразу выглянула девушка. На вид ей было двадцать с небольшим. Шевелюра пламенно-морковного цвета показалась Лене смутно знакомой.
— Здравствуйте! Я ищу Алевтину. Куда она уехала, вы не знаете?
— А вы ей родственница? Не видели таких. Последние годы никто к ней не захаживал, — девушка подозрительно окинула Лену быстрым, довольно неприязненным взглядом.
— Да нет, я ей не родня. Понимаете, мы дружили, верней, Алевтина мне помогала. Вот, я хотела поблагодарить за услугу, гостинец отдать, — Лена приподняла пакет с продуктами, демонстрируя его незнакомке. — Я Елена.
— А я Варвара. Мы с той, кого вы ищете, были соседями. Только вы даром проездили: Алевтины уже лет двадцать как нет в живых. Теперь она лежит за химзаводом, на старом кладбище. Сразу после смерти какие-то родственники приезжали, заперли дом, да потом уже никто из них сюда не наведывался. Изба так и стояла запертая. А в позапрошлом году летом не то молния ударила, не то проводку замкнуло, бог знает. Полночи полыхало, а пожарный расчет к нам ездит из Расторгуевки. Так пока добрались, нечего было тушить. Стоит с тех пор это пепелище, в окна нам смотрит. Вот я и решила, вдруг вы кого из родственников знаете? Передайте, чтобы снесли хотя бы...
Когда женщина назвала свое имя, Лена вспомнила рыженькую девчурку, встреченную у Алевтины в первый приезд сюда. Ей сделалось жутко.
— А отчего умерла Алевтина, известно?
— Как не известно? Собаки ее загрызли. Напали, когда из гостей домой шла. Прямо у забора, говорят, порвали так, что живого места не осталось. Собак тех потом не нашли, видно, какая-то пришлая свора забежала.
— Спасибо, — поблагодарила она Варвару. И быстро, не оборачиваясь, пошла прочь.
Она знала имя следующей жертвы.

— Дошкольное учреждение ребенок не посещал. Соседи заявили в опеку. Вроде там мать выпивала, но по-тихому, и у ребенка был отец. Потом там что-то стряслось, отец погиб, мать окончательно сдвинулась с катушек. К ним приходил участковый, хотел вызвать отлов, но собак она куда-то дела. Видно, выпускает на улицу, или черт ее пойми, куда отводит. Но и без собак там по состоянию жилья все ясно.
Сама мать психическая: когда ребенка изымали, она только стояла, лыбилась и бормотала чего-то под нос. Обычно алкашки, когда у них детей уводят, мигом начинают изображать горе: причитают, руки заламывают, клянутся-божатся, льют крокодиловы слезы. А эта ничего. Только стоит, лыбится и бормочет. Сотрудница опеки, которая оформляла изъятие, говорит, что на нее взглянуть было жутко. Хотели психиатра вызывать, тот отказался, правда: пока с ножом ни на кого не бросилась, нет оснований. Ну, а малой, как положено: мамочка, мама, и в слезы. Собак еще вспоминает.

Не заходя домой, Лена прямым ходом отправилась в гаражи. Бессовестная старуха подписала договор, и кинула ее без помощи. Надо же такое придумать: двадцать лет нет в живых! С кем она, в таком случае, беседовала? Кто навязал ей эту кабальную сделку?!
Ну что ж. Раз гадалка ее обманула, в таком случае и она не обязана добросовестно выполнять соглашение. Она постарается найти лазейку в договоре. Во всех известных ей сказках участникам подобных сделок удавалось обхитрить нечистую силу, воспользовавшись формальными нюансами соглашения. Во всяком случае, терять ей почти нечего. Ведь так?!
У Лены появилось чувство, что в этом кроется ответ к ее задаче. Но сперва она поквитается с бессовестной колдуньей. Она начертила в снегу знак, рассыпала корм и прокричала заклинание.
— Алевтина! — скомандовала она тварям, явившимся на зов.

— Другой родни не установлено? Тети, дяди, бабушки?
— Из ближайшей — только бабка и дед по матери. Живут где-то далеко, в глубинке. Да никто и не обязан их искать. Разве что сами объявятся.
— Как звать новенького?
— Андрей. По документам Квитко Андрей Викторович.
Алена Павловна повернулась к большеглазому оборвышу:
— Ну здравствуй, Андрей Викторович! Добро пожаловать в наш детский дом.
Вместо ответа малыш еще крепче прижал к себе игрушечный автомобиль.
— Ну, ладно, это потом, — сказала сама себе Алена Павловна. — Давай мне ручку! Отведу тебя к нянечке, ты ее не бойся. Она тебя искупает и выдаст одежду. Ты купаться любишь? Тебя дома кто-нибудь мыл? А после придешь ко мне, я познакомлю тебя с ребятами. Тут много детей, игрушки, машинки красивые. Тебе у нас понравится!
Не переставая говорить, Алена Павловна вела малыша за руку. Они прошли до конца длинного коридора, который оканчивался душевыми.
— Гаврилина! Тома! — крикнула она дородной нянечке в домашнем халате. — Принимай постояльца по форме: вымыть, подстричь, привести в порядок ногти, выдать одежду и белье. Потом отведи его в столовую. С игрушкой только не знаю как, он ее не отдает.
— Отдаст, куда денется! — дородная Тома наклонилась к новенькому и оскалила в улыбке крупные, желтоватые зубы.
— Сабатьки! — прошептал малыш. На его щечках еще не высохли дорожки выплаканных слез. — Сабатьки.
— Ты чего? По собакам соскучился? У нас их полно, только плюшевых, — пухлой пятерней Тома подтолкнула новенького в спину, к помещению, где в длинный ряд выстроились кабинки для мытья. Искупать его явно не мешает: в воздухе распространялся плесневый запах мокрой шерсти с нотками аромата протухшего мусорного ведра.
— Ну ты и воняешь, малыш, — сморщилась нянечка. — Запустила тебя мамаша. Ничего, сейчас мы тебя живо отмоем, будешь как новенький!

Лена подошла к единственному в округе телефону-автомату. Вставила карту, набрала номер.
— Алло? Отдел опеки? Я хочу сообщить о ненадлежащем обращении с ребенком...

В душевых стоял холод. От трубы с горячей водой тоненькой струйкой поднимался пар.
«Отопление, что ли, выключили? Не должны бы зимой. Наверное, поломка. Сейчас ребенка искупаю и сразу сообщу, пока не запамятовала».
Тома Гаврилина, нянечка детского дома-интерната, завела новенького в предбанник, и плотно закрыла за собой дверь, чтобы не выпустить тепло.

«Договор может быть расторгнут... если владелец пожертвует Охранникам самое ценное из того, чем владеет».
После того, как Лену лишили родительских прав, Андрюша перестал быть в ее распоряжении. У нее во владении оставалось единственное, что она могла принести в жертву.
Ее квартира.

Лена окинула взглядом негабаритную кухню. Немытую плиту, холодильник, обломки посуды на полу. Уселась на прощание в кресло с порванной обивкой. Потом вошла в спальню, бросила последний взгляд на кровать и шкафы, провела рукой по растерзанным подушкам. Слишком недолго удалось ей побыть здесь хозяйкой.
Нехитрые пожитки целиком уместились в две большие сумки. Лена вышла на лестницу. Она перекрыла в квартире все краны, вырубила электричество, заперла входную дверь на три оборота, и сошла во двор.
Играющие в хоккей мальчишки с удивлением смотрели, как маргинального вида тетка, размахнувшись, швырнула в помойный бак какой-то предмет, издалека похожий на ключ. Металлический брелок глухо звякнул о стенки контейнера.
«Забирайте!» — шептала она неслышно. «Подавитесь!».
Следом за ключом в мусорный бак полетел оберег, который ей вручила гадалка. Подхватив в обе руки баулы с вещами, странная женщина медленно заковыляла куда глаза глядят. Она брела шаркающей походкой через дворы без определенной цели, а к ее следам на снегу присоединялись следы собачьих лап. ...Рассказывают, что до сих пор время от времени в пригородных электричках Казанского направления встречают бомжиху, с которой ходят семеро откормленных дворняг: шесть черных с рыжим кобелей, и одна черная сука с белым пятном на морде.