Музыка Бетховена, стихи Гёте
Секты Кир обожал с детства. Все началось, конечно, с расклеенных по городу листовок с изображением симпатичной девушки с белым тюрбаном на голове, ожерельем на лбу и поднятыми к небу двумя пальцами. Еще у нее был леденцовый посох из «Тома и Джерри», что придавало девушке потаенного озорства.
Родители Кира детскую влюбленность в светлый образ не поддерживали.
— Кир, — говорила папа. — Ты пойми, эта Мария Дэви Христос — не актриса какая-нибудь, не пришелица из дальнего космоса, а обыкновенная мошенница.
И срывал со стен любовно подобранные листовки.
— Безумица она, а не мошенница, — ворчала мама, но ворчание это было направлено против частных формулировок, а не против расправы папы над листовками.
Тогда Кир решил, что иная любовь не может быть достоянием общественности, и продолжал благоговеть перед Марией втайне.
Однажды, прогуливая школу, он увидел не просто листовку, а целый плакат, который висел на окне полуподвального помещения.
На двери масляной краской было написано: «БЕЛОЕ БРАТСТВО».
Кир постучал в дверь, и дверь отворилась. За дверью оказался высокий мужик с бородой. Одет он был в длинное белое платье, из-под которого выглядывали джинсы.
— Здравствуйте, — сказал Кир. — Я хочу вступить в Белое братство. Да, я несовершеннолетний, но конец света не пощадит никого. Хочу быть в числе избранных. Если вы меня секретным техникам обучите, то и родителей в веру обращу. Жалко их, помрут же.
О неминуемом конце света Кир узнал от одноклассницы Ларисы, которая вместе с мамой была членом братства. Кир Ларисе страшно завидовал, но при этом немножечко и ее презирал за плохое знание теории. Вот только информацию о скором конце света и смог вытянуть из Ларисы.
Мужик в платье посмотрел на Кира без всякой братской любви. Более того, рот его неприятно сжался, как будто он прямо сейчас собирался прогнать несовершеннолетнего Кира.
— Погодите, — срывающимся голосом сказал Кир. — Я сейчас! Стихи же выучил, дэвимариины. Чтобы доказать…
Он достал из кармана листовку с Марией, бережно хранимую в помятом полиэтиленовом пакете.
Обратив лик Марии к мужику, Кир продекламировал:
Любовь Моя! Блаженный Иоанн!
Я Исхожу Огнями
Неземными,
Входя в Тебя,
в Божественный Твой Сан!
Когда все Атомы Твои
Становятся Моими!
— Пошел в жопу, мальчик! — сказал мужик и захлопнул дверь.
Тогда Кир сделал два вывода. Первый вывод был о том, что не всякое искусство открывает сердца людей. Второй вывод был такой: мужикам в платьях свою судьбу вверять нельзя.
Исцеление от безответной любви произошло быстро. Через пару месяцев одноклассница Лариса предложила Киру поцеловаться за гаражами. Кир, в котором уже начинали бродить подростковые соки, на предложение отреагировал горячо.
— Кто красивее? — спросила Лариса после первого поцелуя. — Я или Мария Дэви?
— Конечно, ты, — бестрепетно сказал Кир. — У нее глазки маленькие. А от тебя я распадаюсь на атомы.
Так Кир из-за одного поцелуя отрекся от идеи спасения через тоталитарные секты.
Более того, всю свою последующую жизнь он посвятил тому, чтобы тоталитарные секты отрекались от него. В этом, как он думал, была своя ирония и красота.
К тридцати Кир побывал в сорока шести сектах. Религиозные секты были скучноватые, зато секты личностного роста еще радовали.
Выгоняли его обычно сразу — на первых бесплатных занятиях, когда задачей лидера было при помощи нехитрых психологических трюков заставить людей почувствовать себя жалкими и особенными одновременно. Кир смеялся громче всех, плакал горше всех, а в конце непременно оголялся, чтобы показать, что свобода для него отныне не просто слово, а действие.
К сожалению, настал тот момент, когда и тренинги личного роста с их прощанием себя, отказом от внутренних ограничений и долгими объятиями перестали радовать.
Кир принялся искать залетных гастролеров в провинциальных домах культуры. Последователи Норбекова еще продолжали рассказывать про спящих в тибетских пещерах махатм, адепты НЛП продолжали учить ставить якоря, а буряты в оранжевых накидках все еще учили правильно тянуть букву «о» и правильно направлять вибрацию в макушку от звука «м».
Из ДК Кира выгоняли неохотно, потому что как для самих адептов, так и для посетителей его поведение было приятным разнообразием в череде серых будней.
Все сломалось из-за гипнотизера Лукьянова.
Из-за него Кир поперся в ДК «Железнодорожник» в крошечный подмосковный городок, потому что реклама выступления была многообещающей: «Гипнотизер со стажем заставит вас поверить в чудеса».
Лукьянов оказался маленьким лысым человечком с глухим голосом. Первые пятнадцать минут он бубнил что-то про законы работы внимания и трансовые состояния, а потом, заметив, что немногочисленная публика начала скучать, предложил перейти к практике.
Кир вызвался практиковать первым.
— Я хочу, уважаемый специалист по гипнозу, — проговорил Кир в протянутый микрофон, — избавиться от страха петь. Дело в том, что во втором классе я ходил в хор, но наша строгая преподавательница била линейкой по рукам тех, кто фальшивил.
Он горестно опустил голову, и по залу пронесся сочувственный женский вздох.
— Значим, будем петь, — сказал Лукьянов и пригласил Кира присесть на стул, услужливо вынесенный работницей сцены.
Лукьянов опять принялся бубнить, водить руками перед Кировским лицом, уговаривая его веки потяжелеть, а тело налиться приятным теплом.
Кир терпеливо ждал, когда бубнеж прекратится.
Наконец, наступила тишина. Кир открыл глаза, поднялся со стула и сказал:
— Музыка Бетховена, стихи Гёте, перевод Заяицкого.
Потом он без единой ошибки спел песню «Мой сурок».
Десять раз он повторял строчку «и мой сурок со мною», и десять раз ему подпевал весь зал.
Закончив петь, Кир словил овации. Он поклонился и начал петь снова. В этот раз зал подпевал уже не так активно. После очередного поклона Кир затянул сурка в третий раз.
— И мой сурок со мною! — ревел он в тишине.
Лукьянов подошел к нему и легонько щелкнул по лбу.
— И мой сурок со мною! — продолжал настаивать Кир.
Гипнотизер объяснял, что он может выйти из транса, но Кир все еще пел.
— Прекратите паясничать, — прошептал Лукьянов.
— Я не могу остановиться, — закричал Кир в промежутке между куплетом и припевом. — Вызывайте скорую!
Лукьянов подхватил Кира под локоть и завел его, распевающего стихи Гёте под музыку Бетховена, за кулисы.
— Дайте попить, — попросил Кир. — Чуть горло не сорвал.
Пока Лукьянов ходил в подсобку за водой, Кир слушал гул, доносящийся из зала.
— Ну и зачем это все? — спросил гипнотизер, вернувшись с водой.
— Чтобы неповадно было, — ответил Кир. — Из-за таких, как вы, люди не к врачам обращаются, а к бабкам. Яйцами болезни выкатывать.
Лукьянов поморщился.
— Разоблачитель, — сказал он с тоской. — Все вы одинаковые. Через месяц я буду выступать в ЖК «Керамист». Захочешь, найдешь.
Он похлопал Кира по плечу и пошел обратно к кулисам.
— Спасибо, но я воздержусь, — крикнул ему в спину Кир. — Страха петь у меня больше нет. Исцелился полностью. И мой сурок со мною!
На кассе круглосуточного магазина возле дома не работал платежный терминал, поэтому Кир рылся в карманах в поисках наличных.
— Не торопитесь, — улыбнулась продавщица.
— Не буду торопиться, — согласился Кир и зачем-то добавил: — И мой сурок со мною.
***
Лукьянов в ЖК «Керамист» собрал еще меньше людей, чем в «Железнодорожнике». Кир сидел в первом ряду и слушал уже знакомую лекцию про трансовые состояния.
— Невзрачный какой-то гипнотизер, — громким шепотом сказала ему соседка справа.— Я думала, что у них должны быть глазища — во. С огненными колесами внутри.
— Невзрачные — самые опасные, так что я с вами абсолютно не согласен, — ответил Кир. — И мой сурок со мною.
После окончания выступления, во время которого одна женщина почувствовала себя высокой сосною, а другая — беззаботной бабочкой, Кир постучался в подсобку.
Гипнотизер открыл дверь и выжидательно уставился на Кира маленькими глазками без всяких колец.
— Простите, Лукьянов. Жизни никакой нет с этим на букву «с», — сказал Кир. — И мой сурок со мною.
Лукьянов с силой дернул его за нос.
— Свободен, — сказал он. — Нет больше твоего сурка с тобою.
— Раз-два-три, — протестировал Кир свое состояние.
Сурков не было.
— Возьмите меня в ученики, а? Тоже хочу, как вы, — сказал он высунувшемуся Лукьянову, мысленно выставив перед собой помятый пакетик с портретом девушки внутри.
Дверь захлопнулась почти беззвучно, но обидно. Было ощущение, что его послали в жопу.