Пятерочка

Свои первые джинсы я купил в 76-м. Это был «Левис». Фарцовщик Желтый набивал цену, говорил, что это «Левис» юбилейный, трется звездами — я и повелся. Отдал целых 200 рублей, хотя тот же «Рой Роджерс» можно было купить на тридцатку дешевле, но так хотелось посмотреть на звезды...

Вот уже сорок лет, как не меняю марку. Какими только фирмами не соблазняли, какими фасонами не удивляли — нет, ребята только «Левис», родился в нем, в нем и умру. Пусть и выгляжу перезрелым хиппи. А сейчас даже модно стало — стиль 70-х, винтаж. Вот так идешь по времени не спеша, шлепаешь по лужам «адидасом», обтянутый в «левис» в «каплях» на носу, вроде и мода давно обогнала... хе... а она вот, сзади бежит, старается. Ну и стоило так гнаться? Как говориться, «не стоит прогибаться под изменчивый мир».

Да... ностальгия. Короленко. Те же дома и те же витрины, в которых, кажется, видишь себя семнадцатилетним. Немного отвлекает реклама, но ее не замечаешь, потому что смотришь памятью. Лет двадцать не был в этих местах, и каждый камень на фасаде напоминает о том времени, легком, беззаботном... Кто-то скажет: «Как, какая легкость?! Какая беззаботность?! Совок, Брежнев, КГБ...». Не знаю, просто молодость. Испаряются страхи, остается память, как твердый каменный осадок, который уже не разбить, не растворить.

Выйти на «Розу», пройти мимо «Восточных сладостей», а потом на Пушкинскую? Или, может, здесь свернуть, на «Букинисте», мимо «Кофейни»? Идешь и вспоминаешь, а что тут было? «Ткани»... сумасшедший был костюм, сшитый у Муслима... А тут? «Культтовары» ... Прибежали с Джимом послушать, купленную в «Мелодии» гибкую пластинку за пять рублей. «Жучок» клялся, что там «Дип Пепл ин рок», брат на студии записал — а там Богатиков. Ха-ха! Обидно, развели, как сказали бы сейчас. А вспоминаешь с теплотой и улыбкой.

Тренькнул сзади трамвай, обернулся — «пятерочка». Как-то внутри закололо, приятно, тревожно. Сесть? Да нет, говорили по Пушкинской уже трамвай не ходит. Тут мужичок, тоже пытается сесть.

— Скажите, а как сейчас «Пятерка» ходит?

— Да так, как и ходила..., — удивился мужичок и как-то недобро взглянул на меня.

— По Пушкинской?! — обрадовался я.

— Ну да...

Вот еще один артефакт моей юности. Сколько было этих поездок... сел и уткнулся в окно. Трамвай загремел, громко стукнул дверями и тронулся. Вагон почти пуст, люди невыразительные. Но больше занимало, что было за окном. Трамвай действительно выкатился на «Розу» повернул, немного проехал и свернул на Пушкинскую. Вот трепло Саня — убрали рельсы... Сам тут был, небось, давно и пьяным.

— Прокомпостируйте, пожалуйста, — две молоденькие студентки протянули талончики. Взял, машинально клацнул и передал. Смотрят, как на диковинку. Ну длинные волосы, да и те седые. Глупые какие-то девчонки.

— Что вы на меня так смотрите, девочки? — спросил я, как можно приветливей. Они испуганно переглянулись и убежали в конец вагона. Надо же, талончики вернулись... Себе что ли купить, а то еще оштрафуют. А... сколько той жизни. Так даже будет интересней. 

Гиршмана... Сердце сжалось... Политех, гастроном, «ментовская столовка». Я сейчас выскочу! Заорать бы... «Тут был я!!!»... Не поймут. Да и так смотрят все подозрительно, будто живого Хендрикса встретили. Ну и черт с вами. Боже! Сколько еще старых советских каракатиц — «Жигулей», «Волг», «Москвичей»! Проехал уже остановки три-четыре, ни одна иномарка не обогнала, все какой-то раритет едет. Когда-то, в те годы Антон рассказывал, как сидел в «Мерседесе»... дверцу бум-м, нет, не так — «бац», именно «бум», мягко, плотно, надежно, второй раз закрывать не надо. Сразу тишина, запах заграницы... Интересно, на какой сейчас машине он ездит? Быстро мы привыкли к комфорту и попробуй, что не так. Как, нет кондиционера?! Нет усилителя руля?! На механике?! Фу-фу-фу!!! А вот едут. Кондиционер — правильно повернутая форточка, а усилитель — твоя физическая подготовка. Коробка-автомат? Ее придумали ленивые неумехи! Вот стоишь ты на подъеме, а чтобы тронуться, нужны сразу три ноги, потому как ручник не работал даже на новой и холостые пропадают. Вот где проверяется сноровка.

Нет, народ какой-то, определенно дикий.

— Что вы на мне увидели, бабушка?! Что вы смотрите?! Вы думаете, что я ваш родственник, умерший позапрошлом году? Нет?...

— Вот в милицию сообщить, пусть тебя там спросят, откуда ты такой! Тунеядец!

— Почему, сразу, тунеядец? Я довольно много работаю, что за претензии?

— Знаю я вас работников... «билтусы»!

Дура ты, бабка, прицепилась, аж настроение пропало. Маккартни сейчас старше тебя, а ты все, как пятьдесят лет назад партийные мракобесы, рассуждаешь...

Парк Горького! Все по-прежнему! Трамвай со скрежетом вписался в кольцо, остановился. Напротив окна на синем лотке продавали газводу с сиропом в длинных цилиндрах. Вот молодцы! Это хороший маркетинговый ход, сделать такие акценты, ностальгические, а такие динозавры, как я, заплатят больше, чем за обычную бутылку. Но вряд ли они повторят вкус того крюшона или крем-соды, а пломбир? Нет... забыть и детям не рассказывать — не поймут.

— Приготовьте талоны, выход через переднюю дверь! — прокричала упитанная молодуха в прозрачной бледно-голубой нейлоновой блузке, которая безуспешно пыталась скрыть под собой огромный розовый лифчик. Ну вот, теперь совсем, как в юности. Сейчас начнут стыдить, столько лет, а трех копеек на трамвай нет... В принципе я могу сойти за пенсионера... точно, это вариант.

— Пенсионный, — сказал я уверенно и для того чтобы не видели растерянного взгляда опустил очки со лба на нос.

— Шо?! — вся суть отношения к пассажиру сразу угадывалась в этом звуке — выдохе.

— Пенсионный, — глупо и уже не так уверенно повторил я.

— Какой еще пенсионный, гражданин, вы что перегрелись?! Талончик где ваш?!

— А... я сразу сказала — тунеядец! — подковыляла добрая бабушка, противница «Битлз», — он мне сразу подозрительным показался, вон во всем заграничном!

— Вы бабуля, последний человек на этой планете кого еще можно удивить джинсами! Девочки, я просто забыл, увлекся, знаете ностальгия, двадцать лет не был в этом городе, скажите штраф — ради бога, сколько?

Взгляд контролерши стал беспокойным и не таким высокомерным.

— Штраф — пятьдесят копеек, — напряглась молодуха.

— Да хоть пятьдесят гривен! 

Я вынул из кармана джинсов сложенные вдвое мелкие гривны и отсчитал две бумажки по две и одну гривну, затем увидел пятерку и протянул контролерше.

— Вы шо, мужчина, издеваетесь?! — отшатнулась от пятерки контролерша, словно от прокаженного.

— Не понял... 

Я начал было вытаскивать еще одну пятерку.

— Галя, та пусть идет, — выглядывала из-за спины вторая контролерша, с каким-то сочувствующим взглядом, — верующий или..., — она покрутила у виска пальцем.

— Послушайте, я вас, кажется, ничем не оскорбил, — возмутился я, — что за жесты?! Я вам даю деньги — вы шарахаетесь. Кто из нас не в себе?

Контролерши переглянулись, молча освободили выход.

— Идите уже мужчина, идите, — брезгливо сказала упитанная.

Я подумал, что доказывать свое психическое состояние сейчас не тот случай и неспеша вышел, только сзади услышал в полголоса:

— Ты что не видишь он с «тридцать шестой»... не долечили наверное, какие-то фантики сует, а прикинут по фирме...

Ладно, не буду я на вас, куриц, тратить свои силы и настроение, пойду выпью пару стаканов крем-соды или крюшона... или и того и того... и по два.
Я оглянулся, контролерши провожали меня тревожным взглядом. Я подошел к лотку со снисходительной улыбкой, что, мол, косим под СССР? 

— Какой сироп у вас?

— Крюшон и крем-сода, — буднично ответила тетенька за лотком и стала меня внимательно разглядывать.

— Дайте стакан с крюшоном и стакан с крем-содой, — повеселел я.

— Восемь копеек...

И тут меня будто током ударило. Я оглянулся на все еще стоявших и смотревших на меня контролерш, на тетку, протянувшую за деньгами руку, потом мой взгляд начал цепляться за каждую деталь вокруг. Я смотрел на прохожих, длинноволосых ребят в приталенных рубашках, с высокими воротниками и брюками клёш, девушек в коротких кремпленовых платьях. Потом мой взгляд упал на плакат, на котором профили Ленина, Карла Маркса и Энгельса сурово смотрят на надпись: «Решения XXV съезда — в жизнь»... Кровь отхлынула от мозга и у меня потемнело в глазах. 

— Долго я ждать буду?! — тетка трясла раскрытой ладонью.

— Я... я... кажется, деньги потерял, — пробормотал я и для вида постучал по карманам.

— Так, а чо ж ты заказываешь, раз не знаешь, есть у тебя деньги или нет?! — бурчала тетка.

Подбежала детвора и отвлекла ее внимание. Две девчонки звенели медяками и спорили, что лучше купить мороженое или воду. Тетка быстро рассудила их спор, протянув им два «моих» стакана. Я проглотил слюну. Девочки теперь стали спорить, кому достанется крем-сода. 

Я отошел, подальше, воспользовавшись детской суетой и озираясь, пошел в парк. Контролерши все так же пристально наблюдали за мной, что-то говоря друг другу при этом. Я спрятал крест под футболку, застегнул джинсовую куртку на все пуговицы, чтобы зеваки не пялились на моего Джимми Моррисона, нагло выглядывающего из под куртки.

Зайдя в парк, я свернул с центральной аллеи и сел на ближайшую скамейку, что бы собрать свои мысли разбегающиеся, как мыши при появлении в амбаре хозяина. Начал я с простого. Я сплю? Нет. Я больно щипал себя за уши, хватал за нос. Не сплю. У меня галлюцинации? Нет. Ты подожди, не торопись. Если это галлюцинации, тогда то, что я вижу, я не могу пощупать, так? А что я вижу? Ходят люди, да одежда у них, прямо скажем, не совсем современная, никто не говорит по мобилке... стоп. А где моя мобилка? Я нащупал в кармане телефон и на душе как-то просветлело. Вынул, на экране горело 14-25. А дата? Все нормально — 6 июля 20... А что если позвонить? Мысль еще не успела додумать, кому первому позвонить, как телефон погас. Черт, разрядился! Ну хорошо, давай включим логику и подумаем что делать. Если допустить, пусть, самое невероятное, каким-то образом произошел провал во времени. Боже, какую чушь я несу! Хорошо, хорошо. Время провалилось, как только я сел в трамвай... или раньше? Нет, я не замечал, все началось с трамвая... вот, и он меня привез в 76-й год... Дальше логика буксовала, а причинно-следственные связи безвольно болтались, как оборванные провода на ветру. Страх неизвестности и глупости положения заполнил все тело. 

Сколько раз возникали мысли, как было бы интересно вернуться во время заката хард-рока, «докторской» по два десять, волнений на вступительных экзаменах, первой любви, танцев на танцплощадке... Ну вот, вернулся... ты счастлив? И что теперь с этим счастьем делать? Нет, я хотел как-то по-другому... Как по-другому? Это даже не другая страна, это какая-то вражеская территория и никому, ведь, не объяснишь, что я просто случайно тут оказался и никому не хочу ничего плохого. 

Потом я стал уговаривать себя, что худшее, что может стать со мной, это то, что ты никогда не вернешься в настоящее и не увидишь ни друзей, ни родных, ни любимой работы — ты без вести пропавший, испарившийся. Я судорожно цеплялся за возможные варианты, как выбраться из этой ситуации. Вспоминались различные фильмы, но во всех них происходило какое-то событие, угроза жизни, погоня, но мне не хотелось ни убегать, ни рисковать. Ну в самом деле, если я буду вести себя незаметно, то никто и ничего не увидит. Одежда ведь тоже не самая выдающаяся, подумаешь, джинсовый костюм и кроссовки. Ну вон парень пошел в джинсах, вон еще один. Подумаешь, волосы длинные...

Тревога немного улеглась, хотелось пить. Я вспомнил о крем-соде. Главное не доставать деньги, мобилку и не вступать в спор. И можно погулять, собраться с мыслями и подумать, что делать. Я встал и неспеша побрел вглубь парка. Стало возвращаться то щемящее чувство ностальгии. Теперь осознанно разглядывал все вокруг и отмечал каждый штрих, узнавая и сравнивая увиденное с образами памяти.

Вот ты помнишь, каким было кафе—мороженое? Вот оно — выкрашенное белой краской, восьмиугольный павильон, с тюлевыми занавесками... также шумно, очередь. Напротив тир, слышны выстрелы по три копейки... Опять лоток с водой, а вон бочка с квасом. Я, проходя мимо воды, заметил блестящий кругляшек, лежащий на асфальте... да, это же двадцать копеек! Внутри ликовало так, как если бы в настоящем времени я выиграл миллион, ну, может не миллион, а так тысяч сто... долларов. Как-то в детстве мы насобирали вот так возле касс магазинов, у прилавков около двух рублей. Это была идея! Я должен сесть на тот же трамвай и проехать на Короленко и тогда, может, захлопнется это окно времени и я попаду в настоящее! Я мог бы уже сразу вернуться, сесть и поехать, но теперь я хотел насладиться своим пребыванием здесь, у меня теперь был запасной выход и я точно знал, что делать. На душе стало спокойно и празднично.

Я твердо знал, что эти двадцать копеек я потрачу на мороженое. Непременно пломбир, непременно. Хрустящий вафельный стаканчик с нежным, маслянистым пломбиром, обволакивающим нёбо... или, наоборот, подтаявший мягкий, немного поджаристый... не отгрызая, а выдавливая содержимое губами, как из тюбика. Возможно, оно будет течь по рукам, а я облизывать со всех сторон, ловя места «прорывов» мороженого наружу. 

Я с диким вожделением искал глазами тот заветный ящик, глотая слюну. Вот! Вот он! Была небольшая очередь, я крепко сжал в кулаке монетку, боясь упустить или положить в карман, смешав ее с современной мелочью.

— Пломбир! — объявил я торжественно, подойдя к продавщице, тоном Кисы Воробьянинова, делающего заказ в ресторане.

— А другого и нет, ни фруктового, ни молочного, — равнодушно ответила продавщица. Кто-то сзади огорченно промычал. 

Эх, подумал я, знали бы вы, что никогда вам больше не попробовать этого пломбира, не «мычали» бы, а ели бы его три раза в день до тошноты, до боли в горле, чтобы только насытиться памятью этого вкуса. 

Продавщица вложила мне в ладонь копейку сдачи и достала заветный стаканчик. Я отошел и стал вертеть его в руках, с волнением предвкушая момент, когда первая влага и холод коснутся языка и, размышляя с какой стороны лучше начать...

— Гражданин! Предъявите ваши документы! — по сторонам от меня стояли два самых настоящих милиционера, с советскими кокардами на красных околышах, в сиренево — голубых рубашках. Внутри будто хлопнула массивная дверь, я чуть не выронил стаканчик. Два сержанта, младший и старший внимательно следили за моими движениями. Я сильно сглотнул, приготовившуюся к вожделенному стаканчику, слюну. 

— Я сейчас... покажу..., — растянул я, перебирая в голове возможные отмазки и предлоги избавиться от них, — вот только мороженое доем.

— Гражданин, мороженое потом будете доедать, предъявите документы, — требовательно отчеканил старший из сержантов, — отойдемте в сторонку.

Я нехотя двинулся. Такого поворота я не ожидал. В голове вибрировала мысль, что это скорее контролерши навели. Вот же клуши! Ну ничего, пока я буду идти, решил я, съем мороженное. Я жадно стал запихивать его в рот, как пойманный с поличным резидент, ампулу с цианистым калием. Жаль, но вкусом пломбира я так и не насладился.

— Гражданин! Хватит паясничать, предъявите документы! — настаивал старший.

— Да я... не пая... я... у... у... у мугумумугму, — пытался оправдаться я с набитым ртом, в котором задеревенел от холода язык.

— Что—что?! Вы как будто никогда мороженое не ели, предъявлять будем?! — подключился младший.

Когда температура мороженого сравнялось с температурой тела, я все же уловил тот памятный вкус. Я продолжал жадно облизываться и когда последний рецептор проводил лакомство, я еще раз глотнул и теперь был готов к разговору. Только, что отвечать? Что показывать? Показать мобилку? Чтобы они растеряли челюсти и глаза на асфальте? Или вытащить гривны и объяснить, что ваш Советский Союз закончится через двадцать лет и будет полно мороженого, а вот такого никогда, нигде не найдешь, даже за большие деньги? Что вам рассказать, родные мои совочки? Вы же все равно ни за что не поверите. Посчитаете меня сумасшедшим, а еще хуже, повезете на Совнаркомовскую, 5, где какой-нибудь капитан, с оловянными глазами будет громко ими хлопать в тишине подвала, а в итоге все равно попаду в дурку-Сабурку? Нет, тут надо осторожно...

— Видите ли, граждане милиционеры... я паспорт отдал... в гостиницу на поселение... наш вокально-инструментальный ансамбль..., — понесло меня, — э-э-э... «Самоцветы» ...на гастроли приехал....

— А, музыкант? — повеселел старший.

— Я «Самоцветов» всех знаю и на концерт ходил, в оцепление, а вас что-то не помню? — стал уточнять младший.

— Так я... не совсем музыкант... я... звукоинженер... ну, знаете? За пультом в зале сижу, видели? А?

— А... да... я видел... а... тогда понятно..., — младший тоже принял положение «вольно».

— А в какую гостиницу поселили? — неожиданно заинтересовался старший.

Ишь ты какой бдительный, подумал я, все тебе знать нужно. 

— Ф-ф-ф... в «Мир», на Павловом, — выпалил я.

— Какая? — напрягся младший.

Черт, по-моему, ее еще тогда не было... «Штирлиц, как никогда раньше был близок к провалу». Я стал перебирать все гостиницы, какие помнил. С кинотеатрами было проще, разбуди ночью — расскажу.

— То есть, я хотел сказать, в «Харьков»... конечно, я немного путаю, я ведь не здешний...

— Тогда давайте уточним, пройдемте с нами, — взял под руку старший.

— Зачем? Вы мне не верите? — я попытался освободиться я, но вторую руку подхватил младший.

— Верим... но проверим... пройдемте, — старший указал в сторону остановки трамвая.

Меня повели по алее, под многочисленные взгляды зевак.

— А как вы будете проверять? — поинтересовался я, и мысленно сам себе ответил — по компьютеру. 

— Сейчас позвоним в гостиницу, и проверим, когда это «Самоцветы» приехали, а мы еще не знаем.

— Они еще не приехали, музыканты... приехал только технический персонал, а они потом приедут..., — пытался я построить логическую связь.

— Ничего, мы и их подождем, — неумолимо вел старший.

Бежать? Как? Был бы моложе, убежал, а сейчас ноги уже не те, да и держат крепко — так просто не вырвешься. А что если начнут шмонать по карманам, как им сказать, что я не инопланетянин? Просто заблудился во времени? С гривнами еще черт с ним, а мобилка, карточки? А если разденут? У меня на руке наколка «Семнадцатая гвардейская — 1984-1986»? Как я им объясню ее содержание? Вот это влип. Остается верить в то, что все сценарии заканчивались удачно и люди возвращались в настоящее.

Напротив выхода из парка стоял милицейский «бобик». Меня подвели к задней дверце. Младший распахнул ее передо мной.

— Все так серьезно? Прямо какого-то диверсанта задержали... шпиона, — попытался пошутить я.

Сержанты серьезно переглянулись и посмотрели на меня.

— А черт его знает..., — задумался старший.

Дверца захлопнулась, глухо, плотно, как в «мерседесе», правда, заграницей не пахло. А я еще хотел насобирать мелочи... насобирал... Тут меня осенило — нужно избавиться от всех атрибутов настоящего. Нужно незаметно, выбросить или оставить здесь, в машине. Я вытащил бумажник, денег было довольно много, но что делать, мобилку, мелочь по карманам, крест... нет крест не надо. Нужно придумать легенду, где я живу, работаю, родственники. Что тут думать, начнут проверять и опять куча вопросов. Голова пухла от вариантов и «легенд», но ничего толкового в голову не шло. А как все хорошо началось, правдоподобно — ВИА «Самоцветы»... вот с гостиницей я прокололся. Ну, всего не упомнишь.