Тетю Нину не боялись. Ее молча ненавидели. За что? У нее никогда не сходила с круглого лица сдобная улыбочка, но угодить ей в работе было совершенно невозможно. Как невозможно было от нее куда-нибудь скрыться, спрятаться. Она видела и примечала в хозяйстве абсолютно все. Стоило той же Ленке кинуть в рот ягодку, или сунуть ее Сережке, тетя Нина мгновенно возникала за спиной и принималась нудно и противно выговаривать детям за транжирство хозяйского добра. А еще она с маниакальной настырностью любила корчить из себя и дяди Артема благодетелей, кормильцев и поильцев оравы побирушек, из милости принятых на работу.
— Вот, и сиротки вокруг нас кормятся…- говорила тетя Нина своим гостям, умильно поглаживая подведенного к ней по этому случаю Сережку по вихрастой голове: — Бросили их родители, а Артем Павлович, добрая душа, подобрал, пригрел, так сказать…
— И не говорите! — отвечала она на реплику какой-нибудь раскормленной тети из города: — Не говорите! Повадился народишко на халяву существовать. Палец в рот не клади, всю руку до плеча откусят… Ну да ладно, с нас не убудет, а добро Господь на том свете зачтет…
Ленка, может, сама еще и не осознавала до конца тети Нинину демагогию, но работники-то между собой толковали, будто кусок, заработанный у этих новых деревенских русских, поперек горла становится, да только вот деваться некуда! Жили, мол, при советской власти хоть и не сладко и не всегда сытно, так защиту какую — никакую со стороны той власти все же имели, а нынче любой скоробогатенький пузырь может изгаляться над тобой, как ему заблагорассудится, и управы на него не найдешь…
Ленка не знала, что такое советская власть. Как, впрочем, не знала, что такое и нынешняя власть, демократическая, или как уж там?.. Ей не с чем было сравнивать, поскольку хорошо они с Сережкой еще не жили. Собственно, что такое жить хорошо или плохо, она тоже не знала. Училка в школе рассказывала, что в советской стране все дети были равны и счастливы. Они ходили строем, принимали разные торжественные клятвы и давали обещания строить светлое будущее. Выходит, дядя Артем и особенно тетя Нина тоже ходили строем и клялись создать для всех коммунизм? Что это такое, Ленке и вовсе было неведомо, но та же училка говорила: при коммунизме, мол, все будут богатыми и жить будут по принципу: «Человек человеку друг, товарищ и брат!». Это тетя Нина-то друг и брат? Да она, как однажды сказала старая тетенька поросячья повариха, которую звали Олей, за копейку в церкви пернет и не смутится… В общем, Ленка исподволь, подсознательно постигала науку человековедения. И чем дальше углублялась в тему, тем в больший душевный раздрыг и головную боль себя вгоняла.
В конце зимы случилось происшествие, последствия которого дети не могли предугадать. Всю зиму они работали на свинарнике: чистили закуты, раздавали корма, ухаживали за маленькими поросеночками. Этим потешным и смышленым существам не всегда хватало молока от мам-свиней и Сережка с Ленкой допаивали деток из бутылочек с сосками обезжиренным молоком-обратом. Им нравилось работать на свинарнике, но так как они все-таки были еще детьми, то однажды разыгрались с поросячьими малышами и Сережка нечаянно опрокинул флягу с обратом.
Вмиг возникла тетя Нина. Такой дети ее еще не видели. Куда подевалась сдобная улыбочка и медоточивый голосок? Это была злобная, шипучая гусыня! Ухватив Сережку за ухо, она так крутанула мальчишку вокруг собственной оси, что почти наполовину оторвала ему ухо. Брызнула кровь, заливая шею и руку мальчишки. Он в ужасе закричал. Ленка кинулась на помощь брату, но нарвалась на тетин пухлый, с виду булочный кулак и отлетела к стенке, больно ударившись спиной и выплюнув с кровью два зуба. А тетя Нина шипела, визжала, ругалась нехорошими словами до тех пор, пока подбежавшая к ним поросячья повариха Оля, совсем, оказывается, еще не старенькая, а просто добрая, не назвала тетю Нину «злобной сукой» и не пригрозила ей обломать об нее слегу.
Детей на целые сутки закрыли в пристройке и ничего не дали поесть. Воды тоже не дали. А добрую тетеньку Олю уволили в тот же день и не разрешили переночевать до утра. Так она и ушла куда-то под вечер; либо на трассу, либо на железнодорожную станцию и потерялась от ребят навсегда. А через неделю Ленка с Сережкой сбежали от своих благодетелей. Из хозяйского дома каждое утро уносили остатки еды на кормокухню. Тут были и надкусанные ломти хлеба, и колбаса, и «фирменные» кусочки беконного мяса и еще много разных вкусных отбросов. Ленка набрала два полных пластиковых пакета. Ночью они с Сережкой выломали оконце пристройки, пролезли в него и удрали куда глаза глядят. Хотя нет, не так! Они оба решили вернуться в Тулу, к папке и мамке.
Денег у них не было ни копейки. У дяди Артема только взрослые работники получали деньги за труды, а детям приходилось довольствоваться харчами и спецодеждой. Потом сестра с братом направились к железной дороге. На электричке-то, посчитала Ленка, можно и без денег до Тулы добраться. Сережка еще маленький. Ему так и так бесплатный проезд разрешен, а ей хоть уже почти десять лет, но если угнуться, поджаться, вполне может сойти за малолетку. Авось проскочат. На автодороге — это уж точно — никто не посадит. Маршрутки сразу исключаются, а рейсовые автобусы сплошь коммерческими стали…
Им повезло. Они заблудились, подались не в ту сторону и лишь на второй день вышли к железной дороге у города Подольска. Продрогли, но не замерзли в ночной морозной стыни, не упали где-нибудь в овражке или лесочке. У них была цель, и они выбрались к электричке.
А потом везение закончилось. Квартира оказалась проданной, родители исчезли в неизвестном направлении. Ребята остались и без семьи, и без крыши над головой. Вроде бы закон не разрешает продавать жилье, в котором обитают наравне со взрослыми их несовершеннолетние дети, но кто же и где нынче в нашей стране соблюдает законы? Паче того, законы, защищающие права детей? И кто ныне более бесправен, чем дети? Нас ежедневно по телевидению и в других СМИ убеждают в наступившей и закрепившейся стабилизации. Убеждают все: начиная с президента, министров и кончая «Полем чудес», только вот стабилизация эта плодит все больше беспризорников, сирот при живых родителях, бродяг поневоле. Единицы из жуликов, прохиндеев, взяточников жиреют, а широкие, как говаривали коммунисты, массы производителей материальных благ перебиваются с хлеба на квас и донашивают шмотки, приобретенные предками лет эдак сорок-пятьдесят назад. Хреновая получается стабилизация…
О возвращении к деревенским родственникам, ясное дело, не могло быть и речи. Объедки с барского стола, собранные Ленкой в дорогу, закончились и встал вопрос, что же делать дальше? Побираться, воровать? И тому, и другому еще надо учиться, а хотелось уже сейчас, в сей момент. Ночевать можно на чердаке или в подвале (такое случалось и при родителях), а где взять еды? Помойки еще не оттаяли, пустые бутылки бомжи и одинокие пенсионеры успевают подобрать раньше детей. Замкнутый круг!..
С Ленкой и ее братиком я познакомился в отделе по работе с несовершеннолетними. Раньше этот отдел назывался просто — детская комната милиции. Дети пришли сюда добровольно, надоумленные одной из сердобольных соседок по их бывшему жилью. Та же соседка и снарядила их в дорогу чем могла. На Сережке была курточка ее сынишки, а Ленка куталась в мохнатый пуховый женский свитер. Великоватый, конечно, но даже по виду отменно теплый.
Пока инспектор оформляла сопроводительные документы в детский социальный приют временного содержания (назовут же, блин! — В.К.), Ленка рассказала мне свою историю. Сережка внимательно слушал, тихой мышкой сидя в углу дивана и прижавшись бочком к сестренке. В конце концов его сморило. Он положил голову сестре на колени и заснул, сладко посапывая и иногда вздрагивая. Будто снилось ему что-то не очень веселое.
Инспектор закончила свою писанину, однако никто из нас не решился будить Сережку. Мы тоже сидели тихими мышками, поглядывали друг на друга и думали каждый о своем. Мне, например, думалось, что инспектор, капитан милиции, хоть и тоже мать, но сострадания у нее на всех не хватит. Есть же предел! И вдруг я заметил у нее в уголках усталых глаз слезинки. И обрадовался. Не все еще потеряно, уважаемые мои читатели. Не все, слава Богу!