ЖИВОТНЫЕ В НАШЕЙ ЖИЗНИ. ПРОЗА

1. Kremnev207

Говорят, что собаки похожи на своих хозяев.

Это был наш отец. К нему на репетиции мы бежали, как в отчий дом. Мы – из разных городов, объединённые одной болезнью – театром. С ним можно было говорить обо всём. С ним хотелось поделиться самым сокровенным, он мог дать совет, как начинающему актёру, так и мастеровитому, он мог рассказать случай из жизни и актёр начинал жить на сцене.

Он мог дать в морду хаму. Он никогда не лебезил перед начальством. Он умел дружить и умел любить. Он нянчился с нами как со своими детьми. Он был строг к нам. Ругал нас, хвалил, интересовался каждой мелочью, требовал от каждого держать слово, так же как и он сам.

Ещё он умел слушать. Мне не приходилось в жизни встречать людей, умеющих так внимательно, искренне слушать. Его чёрные, прожигающие своей честностью, мудростью доверием к собеседнику глаза; и его улыбка из-под чёрной бороды заставляли раскрывать перед ним душу, вытаскивать из памяти всё сокровенное, скрываемое от других и выворачивать без стеснения и зажимов это всё на воображаемую сцену на репетиции.

Он был серьёзно болен. Как-то между делом на репетиции он рассказал нам про свою собаку. Когда он, измождённый многочисленными репетициями и утомлённый московским метро, вечером возвращался домой и падал на кровать, не находя сил ни на что, когда его жена копошилась на кухне, то к нему подходила его собака. Тогда он собирал остатки своей энергии, чтобы потрепать её за шею и уши. Вставал и вёл её на улицу, превозмогая усталость и боль.

В день его похорон я впервые переступил порог его дома. На московских поминках пели его любимые песни, плакали, смеялись, вспоминали забавные случаи, произошедшие с ним. Это был своего рода траурный капустник, посвящённый великому московскому режиссёру.

Какой-то его близкий друг выразительно за столом рассказывал историю, произошедшую давным-давно с покойным, было много незнакомого мне народу. Я впервые увидел его жену – танцовщицу Большого театра Аллу, пополневшую с возрастом, курящую – обычную женщину без всякого следа балетной школы, но вдруг откуда-то из-под стола, между чьих-то ног я почувствовал знакомый взгляд. На меня смотрели его глаза! Это были грустные глаза его собаки. В них было отчаяние – отыскать среди множества людей в квартире своего верного хозяина. Это были его глаза, он так же смотрел на нас из зала – со своего режиссёрского кресла, когда мы на сцене репетировали Брехта или Чехова.

 

2. Макс Кишкель

Километр до леса.

Герасимов, бывший председатель колхоза и вот уже второй год — вдовец, закончил возиться со шнурками на подаренных сыном зимних берцах, выпрямил спину, рукавом фланелевой рубахи вытер пот со лба, отдышался, вытянул ноги и, с минуту полюбовавшись новой обувью, произнес негромко в сторону воркующего в телевизоре военного аналитика:

— Гляди-ка, налезли ботинки... Мягкие потому что... Американские... Умеют же делать... Пидарасы.

Ревущая огнём открытая печная топка ответила ему громким щелчком. Неожиданно далеко, на старый домотканый коврик вылетел дымящийся уголёк.

Перед выпиской из областной больницы городской доктор велел до поры до времени забыть про охоту с баней, тихо и долго гулять на свежем воздухе и не делать резких движений, ведь больному сердцу не прикажешь. Так и сказал: «не прикажешь». Герасимов медленно — сначала одну, потом другую — подтянул ноги, уперся ладонями о колени, поднялся со стула, также — не торопясь — подобрал с пола веник и жестяной совок.

— Партизан хуев... Уже дыру прожёг... Ну-ка иди взад.

Чугунная дверца захлопнулась за угольком, в комнате стало тише. Часы на стене пробили полдень.

Бывший председатель надел очки, взял с тумбочки отрывной календарь.

— Так... Двадцать первое на ум пошло... Сегодня... Двадцать второе декабря... Самый короткий день... Надо успеть... Идите в баню, товарищ председатель... Это приказ! — мужчина повысил было голос, но тут же осёкся, прижал руку к груди, разглядывая своё отекшее и пожелтевшее лицо в мутном зеркале серванта.

— Ну и рожа у тебя, Герасимов... Как у спаниеля.

После двух случившихся этой осенью инфарктов он бросил курить, крепкого позволял себе редко, и то — по глотку. Жить. Курить хотелось нестерпимо, но ещё сильнее хотелось жить и непременно дотянуть до назначенной на середину января операции. И на охоту. На охоту. Собаки уже извелись без леса. Бедные. Их у него три. Лайки.

— Новости дня... Одна хуйня.

Герасимов выключил телевизор, открыл сейф, поводил пальцем по стволам, выбрал пристреленный, но так ещё и не опробованный в настоящем деле итальянский карабин.

— Сын подарил... Такой аппарат пропадает... Оптика... Оптика сегодня не нужна... Скользко, упаду ещё... А ты, блядь, не падай, спаниель несчастный... Патроны... Таблетки.

Через полтора часа он вышел на крыльцо. Держась одной рукой за перила, второй рукой Герасимов опирался на палку-трость собственного производства. Тут же к нему поднялся и начал тереться о ноги дымчатый кот.

— Бандит, ты где подъедался два дня? У Мишки? Иди пока в дом.

Бандит в дом не захотел, по-собачьи встал на задние лапы, требуя ласки и разговора. 

— Почешу, ладно. Ты это... не пропадай надолго. Скучно мне одному. Надоело с телевизором разговаривать. Слышишь? Иди... Не хочешь? Закрываю тогда.

Кот проводил Герасимова до дровяника, дальше пойти не решился. Две лайки, завидев хозяина с карабином на плече, с визгом и радостным лаем заметались по вольеру.

— Куда? Куда засобирались?! Цыц! Бляди!!

Собаки затихли и попрятались. Каждая — в своей конуре. Появился Бандит и обильно пометил одну из железных стоек вольера.

— Молодец. Уважаю. А с этими и поговорить-то не о чем. Животные... Гляди какая туча заходит. Неужели снег? Наконец-то.

Герасимов достал из кармана ватника пластиковую бутылочку, вытряхнул в ладонь две таблетки и отправил их в рот.

Кот доковылял за неторопливо шаркающим новыми берцами хозяином до бани.

— Иди вон... Дальше я один.

Маленькая лампочка в предбаннике горела не первый день. Палку и карабин Герасимов прислонил к стене у двери, опустился на скамью, снял шапку.

— Ну что, старый... Не ешь... Не пьёшь... А я после выпью... Надо.

С густо покрытого соломой пола с трудом поднялся чёрной масти кобель. Он покачнулся и широко расставил задрожавшие лапы. Постоял. Сделал два шага, положил седую морду хозяину на колени. Тот погладил его по голове, провёл рукой по выпирающим рёбрам. Носовым платком убрал лишнее с воспалённых глаз собаки.

— У меня осталось чуток во фляжке... Так... Рот испачкать... Сейчас снег пойдёт. Не помню я такой зимы, чтоб декабрь совсем без снега. А ты? Всю осень дожди, потом мороз три недели. Какая тут охота... Следов не видать... Эх, поскорей бы под нож... Через неделю сын забирает... За Бандитом и этими двумя Мишка присмотрит... А ты помнишь, как...

Герасимов провёл рукавом ватника себе по глазам.

— Ну, пойдём потихоньку... Километр до леса... Подышим... Поговорим.

 

3. Konstantinking 

Засранка.

Была у меня кошка. Друзья подарили. Белая, как снег. Хвост пушистый и глаза небесно-голубые. Я сразу в неё влюбилась. Хотела назвать Пушинка или Снежинка, но она в первые же часы нашего знакомства навалила огромную кучу говна в мои любимые туфли и я, резко передумав, нарекла её Засранка. Купила кошачий лоток. Начала приучать правильно им пользоваться, а Засранка оказалась глупа как пробка, не приучается и всё тут. Естественные надобности мимо лотка справляет. Я уж и наполнитель специальный, похожий на землю, ей насыпала, и бумагу стелила, и песок речной добавляла, и хвалила даже если в неположенном месте насерет, и экскременты переносила в лоток, чтобы закрепить специфический запах. Ни-че-го не помогает. Через неделю я не выдержала и, схватив Засранку за шкирку, тыкнула мордой в её дерьмо. А она в отместку за пару дней изгадила мне всю квартиру: измазала какашками красивую простыню, испортила персидский ковёр, обоссав его в трёх местах, «заминировала» балкон, испачкала платья, обосравшись в шкафу. Даже умудрилась в тарелку с мюслями наложить. Гадина! Отшлёпав Засранку веником, я выгнала её из дома. Утром следующего дня в спальне меня поджидала коварная кошачья месть. Пока я была в душе, Засранка, пробравшись через открытый балкон в квартиру, совершила поистине ужасную вещь, нечто совершенно невообразимое — обосрала ноутбук в спальне. Когда я вернулась в комнату, дерьмо расплылось по клавиатуре и проникло внутрь, в самое сердце лэптопа. Экран погас.

— Мерзкая тварь! — набросилась я на кошку, замахнувшись полотенцем. Засранка, увернувшись, юркнула под кровать. Я попробовала её достать шваброй, но тщетно. Это исчадие ада так яростно и отчаянно отбивалось, словно понимала, что висит на волоске от гибели. Отшвырнув бесполезное оружие возмездия, я принялась ходить по комнате взад-вперёд, судорожно массируя виски. Внутри всё кипело от негодования. «Как она посмела?! Мои фотографии, мои рассказы! Ненавижу!» Сердце бешено колотилось в груди. Мозг лихорадочно подкидывал разные способы избавления от подлого животного. «Продать, безвозмездно отдать соседям, выгнать на улицу, подарить...» Время от времени я бросала взгляд на «затопленный» ноутбук и во мне всё больше крепла злоба к четвероногому существу.

«Нет! — решила я. — Смерть. Только смерть полностью искупит её грех».

Взяв телефон, я набрала номер брата.

— Димочка, приветик! Как дела?

— Да всё норм, сеструха. А ты чего звонишь-то? Мы ж вчера только общались.

— Помнишь, ты меня на лодке катал в прошлом месяце?

— Ну?

— Мне так понравилось. Хочу ещё. Давай завтра? В какое время тебе удобно?

— Оль, у меня ващет дела запланированы...

— Ну, Димочка, ну пожалуйста, братик, один разик всего, последний.

— Ладно, после работы приеду.

— Спасибо, возьми с собой перчатки... большие такие, ты в них в хоккей играешь...

— Краги, что ли?

— Да-да, они.

— Нафига?

— Поймать кое-кого надо. Ну всё, пока, жду.

Когда приехал брат, Засранка всё ещё была под кроватью. За проведённое там время она успела основательно засрать паркет. Я открыла окно и сказала брату, чтобы он поймал кошку и бросил её в мешок. Брат начал упираться, мол, это же твой питомец, тебе его и ловить, причём здесь я вообще. Мне пришлось включить всю свою стервозность и напомнить Диме, что мужик здесь он, что висячий хер и яйца — это признак маскулинности и что помощь, забота и защита слабых прерогатива сильных. Брат выдвинул теорию, что сейчас все равны и в Европе, например, женщина может быть и водолазом, и пожарным, и электриком, и мясником. Я истерически захохотала и предложила засунуть брату язык в жопу и сделать, что говорят. Дима отвернулся и скрестил руки на груди. Тогда я поколотила его. Надувшись, брат молча надел краги и полез под кровать.

— И что теперь? — спросил Дима, когда мы отплыли от берега.

— Греби туда, — сказала я, указав на камень, торчавший из воды.

— Ты не передумала?

— Дима, за эти несколько дней она так насрала мне в душу, как никто другой за всю мою жизнь.

Мешок под моими ногами зашевелился. Я тихонечко пнула его.

— Тебя потом совесть замучает.

— Заткнись!

Лодка носом ударилась о большой камень. Дима опустил в воду якорь. Я привязала к мешку два блина по пять килограмм.

— Бросай!

— Не могу.

— Ну ты и тряпка, Дима.

Я приподняла двумя руками мешок и поставила его на скамейку. И вдруг отчётливо услышала:

— Му-му!

— Это ты сказал?

— Что?

— Му-му.

— Нет, не я.

— Тогда... — И тут опять раздалось громкое «Му-му!» Теперь я поняла откуда шёл звук. Из мешка. В ужасе я отскочила, спряталась за брата. Лодка покачнулась, и мешок свалился на прежнее место, на деревянный настил. В третий раз послышалось «Му-му!»

— Дима, эта тварь мычит. Ну и Засранка. Ты слышишь?

— Ничего я не слышу. Оль, ты, по-моему, перевозбудилась. Поплыли назад.

— Да, поплыли отсюда.

На берегу брат закинул мешок за спину и, бросив мне «пока, сестрёнка» ушёл. А я так и осталась стоять на песке, задумчиво глядя на валун, торчащий из воды.

Неделю спустя Дима увёз Засранку в деревню к бабушке. Кошке там очень понравилось, она подружилась с коровами, сильно к ним привязалась, не отходила ни на шаг. Вместе они гуляли, спали, ели и срали.

 

4. Ольга Герасимова

Колесо Сансары.

Мичман Стручков стоял на палубе сухогруза «Василий Суриков» и с грустью смотрел в бесконечную снежную даль. Там в дали по прозрачному льду в сторону разверзшейся над горизонтом алой пасти заката шли два пингвина. Уютно прижавшись друг к другу жирными боками, они медленно переваливались из стороны в сторону и издалека походили на двух джентльменов, поздно вечером возвращающихся из бара домой. Стручкову тоже хотелось домой... К мерцающему в темноте телевизору и старому дивану в клетку с огромным пролежнем посередине. И бабу... Сбив щелчком пальцев примерзшую к носу соплю, мичман медленно втянул морозный воздух в лёгкие и закричал:
— Пидорасы!
Пингвины вздрогнули и, упав на чёрные брюшки, перепуганно заскользили в сторону пламенеющего заката. Стручкову вдруг отчаянно захотелось прыгнуть за борт, догнать пингвинов и отпиздить их ногами, но на кубрике его ждали кок Иванов и недопитая поллитровка. Презрительно плюнув в след беглецам, мичман собрался было уходить, как вдруг услышал какие-то странные звуки, похожие на тихие стоны. Оглядевшись вокруг и не заметив ничего подозрительного, Стручков перегнулся через борт корабля.
В ту же секунду арктические льды с треском разверзлись, волны вспенились и из толщи воды вынырнул огромный синий кашалот.
— Поцелуй меня, Валера. Ну поцелуй же!- игриво пропел кит, протягивая к мичману свою полную острых зубов пасть.
От ужаса сердце Стручкова бешено заколотилось и он проснулся...

Стручков облегчённо вздохнул, открыл глаза, но тут же сомкнул их вновь. Сон растаял, но кашалот никуда не исчез. Сотрясая заливистым храпом кровать, он лежал рядом, источая от себя запах пота, сладких духов и роковой неизбежности. 
С женщинами у мичмана не складывалось — он был крайне нехорош собой, пил и постоянно торчал в дальних рейсах, поэтому в порту его встречала не Ассоль, а облезлые бродячие собаки и друг детства Славян, с которым они тут же по прибытии на сушу, отправлялись праздновать встречу. Вчера это был караоке — бар «Весёлые русалки». Стручков попытался вспомнить, почему вместо русалки в его сети попался кашалот, но память предательски молчала.
В груди снова закололо. Мичман опустил руку с кровати, пытаясь найти свои брюки, но наткнулся лишь на пустую бутылку и лифчик размером с воздушный шар, на котором, при попутном ветре, запросто можно было долететь до Новой Гвинеи и Биссау.
Задыхаясь от ужаса, Стручков медленно скатился с кровати на пол, осмотрелся и пополз в сторону балкона, откуда веяло прохладным свежим ветерком. Внезапно храп прекратился и в комнате наступила гнетущая тишина. Мичман вскочил на ноги и изо всех сил дёрнул на себя дверь, ведущую на лоджию- в лицо ударил аромат свежескошенной травы и огромные кружевные трусы, сквозь узоры которых пробивалось ласковое июньское солнце. Не удержав равновесия, Стручков выпал за борт любовной лодки и, широко размахивая руками, полетел вниз. Ударившись об землю, он как будто бы на мгновение провалился в черную яму, но тут же вынырнул из неё и закричал... Но вместо привычного  «а-а-а» из него вырвалось «ж-ж-ж».

Мир вдруг превратился в гигантские непроходимые джунгли: трава выросла до неимоверных размеров, а люди казались великанами, готовыми вот- вот растоптать маленького несчастного мичмана.
— Ж-ж-ж-ж,- кричал Стручков, в ужасе рассматривая изменившуюся реальность.
Прямо над ухом что- то противно и монотонно хрустнуло. Мичман боязливо скосил взгляд в сторону и ещё громче зажужжал, увидев, что вместо рук у него выросли крылья. За всю свою жизнь Стручков никогда не летал ни на параплане, ни даже на самолёте, поэтому его жужжание сделалось ещё отчаяннее, а крылья заработали со скоростью винтов Ми-28.
— Молодец. Будешь будильником.
Произнёс чей-то надменный голос, и длинная здоровенная лапа увлекла Стручкова за собой.

Нет, он, конечно, слышал про реинкарнацию, но чтобы вот так из взрослого человека в шмеля, и за что, собственно? Эти мысли и вопросы не покидали мичмана уже несколько недель. Ровно столько он жил в шмелином улье, работая будильником и по мелочам. Вставать приходилось раньше всех. Спал Стручков плохо, постоянно вскакивая, чтобы посмотреть не заалела ли заря, ведь за провинность могли выгнать, и тогда его ждали одиночество, смерть и козодои.
Светало... Первый лучик солнца уже пробился сквозь тьму, а значит надо было вставать. Мичман грустно вздохнул, протер лапками заспанные глаза и полетел к входу в улей.
— Ж-ж-ж-ж-ж, ж-ж-ж-ж, ж...- старательно надрывался Стручков, потрескивая крылышками и наматывая круги вокруг норы со спящими шмелями. Рой проснулся, загудел и чёрно — жёлтой змеёй вылетел наружу. Когда всё стихло, из норы показалась голова начальника стражи:
— Хватит тут греметь. Сегодня ожидается налёт козодоев.
Стручков покорно сложил крылья и пополз в улей.

За все время пребывания в рое, он ни разу не видел козодоев, но страшные истории, что рассказывали по вечерам старожилы, помнил наизусть. Трясущимися от ужаса лапками Стручков старательно укреплял стены улья, заделывая трещины говном и жидким мёдом. Умирать ему не хотелось, а хотелось домой и бабу... Но и здесь не складывалось. Однажды он отстоял двое суток в очереди на свидание с королевой, но та, презрительно оглядев его с ног до головы, лишь фыркнула. А ему так хотелось любви... 
Законопатив очередную трещину, мичман вдруг вспомнил о скромной работнице яслей, которую видел каждый день, пролетая мимо инкубатора. Наверняка она сейчас тоже готовится к атаке козодоев и прячет личинки где-нибудь в самом дальнем туннеле норы. Эх, была, не была! Ведь сегодня вечером он скорее всего умрёт. Стручков отряхнул лапки от говна и поскреб к выходу.
Мичман был уверен, что дама, сутками прозябающая в темноте, да ещё с малышней, непременно обрадуется какому-нибудь пахнущему солнцем колокольчику или лютику, и взамен непременно одарит его лаской. А там и умирать нестрашно. С этими мыслями он долетел до дальней поляны, и, вцепившись лапками в самый красивый цветок, попытался вырвать его. Внезапно над мичманом сгустилась тень, и он почувствовал, как чьи-то ловкие пальцы впиваются в его круглую мохнатую жопку.
— Пидорасы! — в отчаянии зажужжал Стручков, стараясь выскользнуть из детских ручонок, самозабвенно насаживающих его на тонкую соломинку. В глазах потемнело.

«Что есть жизнь? Мгновение, падающая звезда, что исчезнет в небе, не оставив и следа; всплеск волны, такой же мимолётный, как поступь человека по тщетному пути мироздания... Каплей росы, не успевший отразить в себе все информационные потоки космоса, мы упадем к ногам Будды, чтобы пошёл дождь и вновь расцвели сады, вымаливая красотой у небес знаний и прощения за них...»: размышлял Линг- Чу- Фай, в почтение склонив голову перед древней статуей Будды. 
С самого рождения он готовился к смерти, терпел лишения, избегал соблазнов и вот наконец, не дожив двух дней до своего 130-летия вселенная смилостивились над ним, скинув старца с лестницы городской библиотеки. Его сердце остановилось, чтобы заново застучать поющей каплей воды, разбивающейся о древние плиты храма, в теле юного самца богомола.
Каменные своды озарились багровым румянцем и в храм Нефритовой Лилии пришел рассвет. Линг- Чу- Фай, вдохнул принесённый ветром аромат сандалового дерева и, подняв голову к потолку, принялся рассматривать парящих в луче солнца мошек.

«Эх, сейчас бы сигаретку!»- подумал Стручков, выбираясь из большого глиняного кувшина с вином. Мичман отряхнул с усиков капельки храмового вина и, присев на краешек блюда для подношений, огляделся: не так уж и плохо- тишина, алкоголь, солнце, фрукты и никакой работы. Стручков довольно потер лапки и исполненный вдруг охватившим его блаженством, завалился на бок. Последнее, что он запомнил из предыдущей реинкарнации- это огромный муравейник, бой с божьими коровками, и велосипед, что колесом Сансары размазал его крохотное муравьиное тельце по асфальту. А здесь кажется безопасно. Глаза мичмана, наполненные алкогольной истомой стали закрываться, как вдруг... 
Напротив статуи Будды, маня неописуемым сплетением длинных ног, сидела самка богомола. Стручков вскочил, причесал лапками усы, и, прихватив по дороге вялую маргаритку, направился к незнакомке.

— Леди скучает?- приосанившись, спросил мичман и пододвинул цветок к изящной ножке. 
— Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты...- вынул из закутков памяти Стручков и безапелляционно швырнул в лицо молчащей даме.
— Ты глухая что- ли?- поинтересовался мичман, рассматривая в застывших глазах красавицы отражение статуи Будды и розовый лотос.
— Набожная или дура, а может медитирует,- решили мичман с вином и вошли без стука...

— Надеюсь на продолжение знакомства. Меня Валера зовут,- спустя несколько неловких от ситуации движений, сказал мичман и обессиленный опустился на пол.
— Тьфу, пидорасы!- подумал всё это время парящий в луче солнца медбрат Николашкин и вылетел из храма.
А Линг- Чу- Фай ничего не сказал и не подумал, потому что был мудр и знал, что и рай, и проблемы мы создаём собственными руками.

 

5. Сергей Подгайный

Все мы немного собаки. Колдуй баба, колдуй дед.

По китайскому гороскопу я Собака. И два вполне себе знаковых события, связанные с этим чудесным животным, произошли со мной уже в раннем детстве.

«Мама» принято считать первым словом ребенка. Тут у меня все, «как положено». А вот моим первым связным предложением было: «Убила баба Дуная». 

Моя сердобольная бабушка Хариса была бесконечно добрым и отзывчивым человеком. Но когда ее любимый и верный пес Дунай оказался в неприятной деревенской истории. Он то ли облаял, то ли куснул кого-то. Я не знаю подробностей. 

Но по причинам своей безмерной совестливости и неготовности противостоять пресловутым нормам и зависимостям из серии «что, люди скажут» и «общественному осуждению». 

Даже если речь шла о маленькой деревеньке Коршуново.

Она, с душевной болью и слезами на глазах, была вынуждена пристрелить свою верную собаку. 

По словам родителей у меня с Дунаем были «хорошие отношения». Он и приглядывал за мной и играл. 

Очевидно, что вся эта ситуация обсуждалась в бабушкиной избе. Вот я и выпалил или повторил за кем-то в какой-то момент «Убила баба Дуная». Возможно в этой фразе отразились многие противоречия и трагизм мира, в котором я только учился делать первые шаги. 

А когда мне было годика три, я любил сам ходить в гости к самому старенькому дедушки той же деревни. Каждое лето в ту пору я проводил там. Такой дедуля, вероятно, есть в любом сельском поселении. 

Дедушка Леша водил меня по своему саду. Иногда делал для меня специальную палочку-посох. Как была у него. Угощал меня хлебом, политым подсолнечным маслом. 

До его дома я добирался без приключений. А вот возвращение было связано с определенным риском. В доме на другой стороне улицы жили две большие собаки. И когда они видели, как я ухожу, то пускались за мной в погоню. Прыгая и гавкая. 

Я думаю им просто было скучно. До сих помню один из таких эпизодов, когда убегая из последних сил, я ужасом понимаю, что вот-вот они меня догонят. 

Так вот, никто мне в этим забегах видимого вреда так и не причинил. Но вскоре я стал заикаться. 

Первый раз меня быстро вылечила местная знахарка. Вылитая Баба-Яга, с отрешенным прищуром. Древняя, как воспоминания о динозаврах. Всегда во всем черном в полуразвалившейся избе. Она была старше дедушки Леши. Я помню как она что-то причитала и водила мне углем по лицу. 

Когда осенью я вернулся в Ленинград, родители на радостях рассказывали эту историю всем подряд. И мое заикание вернулось. 

Как вспоминали папа с мамой это было и грустно и забавно. Когда я после нескольких безуспешных попыток что-то рассказать, разочарованно взмахивал ручками и надолго замолкал. 

На этот раз меня вылечила другая целительница. Мама возила меня к ней несколько раз. И кстати, этих эпизодов я сам вообще не помню. 

Так вот, целительница проделывала какие-то манипуляции — поливая чем-то голову. А еще поведала, что испуги, связанные с убеганием от собак, были только спусковыми крючками. Как сказали были сейчас «триггерами». 

А на самом деле причина было в «сглазе». Что мол, многие в округе завидовали, что я такой спокойный и беспроблемный ребенок. Которого можно было надолго оставлять одного с парой кубиков. Не переживая и не волнуясь. Что со мной что-то случится или я что-то натворю. 

Кстати, в школьную пору, это проявлялось в том, что родители друзей, охотно отпускали своих чад на разные тусы, узнав, что я тоже там буду. Это было своеобразной гарантией, что можно не волноваться. 

А в последующие летние приезды я сам мог убедиться, что тема обвинений и сплетен про «колдунов» была в той местности актуальна. Особенно по части внезапного заболевания деревенского домашнего скота. 

Если говорить в целом о домашних животных, то моим лучшим другом было кот Лимон. Он прожил в семье лет 20. С ним было много событий и приключений. Среди знакомых он был прямо легендой. Те, кто уже бывали у нас, строго напутствовали новичков:"По квартире не ходить — там бешеный кот!"

Культовый фильм Копполы «Бойцовая рыбка» с Мики Рурком начинается с надписи на кирпичной стене:"Мотоциклист всем король!"

Летом Лимона вывозили на дачу. Так вот к нашему участку в прямом смысле не рисковала подойти никакая собака. Не говоря уже про других котов. Это были владения моего бандита. 

Свою смерть, как и подобает легенде, он встретил (есть основания полагать сам спровоцировал), на чужом участке. Будучи совсем стареньким все-таки сразился с молодым сиамским котом. 

Мама была уверена, что он сам выбрал место и время своего ухода. Незадолго до этого, отец жестко и глупо пошутил: «Старый ты совсем, Лимон. Через неделю в город возвращаться. Может тебе лучше здесь умереть». 

После этого кот дня три не подходил к отцу. Хотя всегда любил спать на его кровати. 

Похоронили его с почестями на нашем участке. 

А самой необычной историей было долгое и сложное выхаживание вороны, которую я, не сумев «пройти мимо», подобрал в центре города с пробитой головой, полной потерей ориентации в пространстве и не способностью становиться на лапы.

 

6. Вахтанг Сабурталинский

Страшный сон хищника.

Натуралистический хоррор (почти сплаттерпанк)

— Значит, сссука, они тебя кормят, да? Они, значит? Обильно, вдоволь, калорийно. До отвала. От пуза. Да?

— По-по-послушайте, я никогда ничего такого не говорил...

— А кто тогда? Да не просто говорил, а видимо постоянно талдычил на каждом углу. Всем уши прожужжал. Аж поговорка появилась. А что такое пословицы и поговорки? Это есть народный фольклор. Народный. Откуда народ сделал такой вывод? Откуда?

Может в журнале «Harvard Business Review» появилась статья о сенсационном открытии английских учёных в этой области? Может сюжет был на канале «Дискавери»? Что-то не помнится ничего такого.

— Нет, нет.. Правда, клянусь! Это какое то недоразумение! Я бы никогда себе не позволил...

— Всё, замолчи! Не хотим даже слушать твои неубедительные оправдания. Мы от тебя уходим. Все до одного. Прямо сейчас все выпадаем. И клыки, и резцы, и коренные. В полном составе. И вот тогда посмотрим, как ты будет жрать ногами.

Нет, ну конечно, сосать ты сможешь. Вот и оставайся со своими любимыми ногами и отсасывай у травоядных, волчара позорный!

Всю ночь жителям деревни Селивановки не давал уснуть душераздирающий, полный тоски и отчаянья волчий вой.

Титры: Посвящается вставной челюсти Стивена Кинга.

Селивановка — Мадрид — Амстердам -   Сан - Ремо — Селивановка.

Апрель — Май 2023 года.

 

7. Ким Перепелица

Есть прекрасная детская книга «Муфта, Полботинка и Моховая борода». Мы с сестрой всегда были именно Моховой бородой — большим любителем всех тварей божьих больших и малых. 

Помню фрагмент из этой книги. Моховая борода подобрал раненую гадюку и пошел к фермерше за молоком для нее. Фермерша, наливая молоко, спрашивает: «А это для кого?». «Для друга», — отвечает Борода. «А что же с ним случилось?». «На него наступили», — горько говорит Борода. 

Мы носили домой всех, на кого кто-то наступил, если выражаться образно. Не знаю, как родители это все вынесли, но теперь я понимаю, что они святые люди. 

Дом наш был наполнен самыми разнообразными звуками. Например, на кухне жила морская свинка Гоша. Он любил зажимать в зубах щепку и ночами играть на прутьях клетки душераздирающие композиции. 

Обычно в четыре утра к музицированию морской свинки присоединялся попугай-карелла. Попугая тоже звали Гоша, потому что это очень удобно. Не перепутаешь и случайно не обидишь, обозвав кого-то чужим именем.

Попугай Гоша издавал исключительно индустриальные звуки. Режущие, скрипящие, дребезжащие. Когда Гоши сливались в едином дуэте, это было невообразимо. 

Однажды соседи, уезжающие в отпуск, отдали нам на две недели своего волнистого попугайчика. Он был обладателем нежного контральто и когда хотел подать голос, не орал, а интимно бормотал, деликатно звенел колокольчиком и ласково курлыкал. Слушать его было одно удовольствие. Мама даже предлагала по возвращении соседей вместо сладкозвучного крохи всучить им нашего любителя индустриального рока, но подмена, к сожалению, была бы слишком очевидной. 

Наш Гоша (который попугай), познакомившись с попугаем соседским, от услышанных вокализаций впал в состояние, похожее на благоговение. На целую неделю он замолчал, а затем честно пытался повторять за соседским попугаем его бормотание и курлыкание. Получалось очень-очень плохо. Наш попугай был рожден, чтобы поднимать в последнюю битву мертвых воинов Вальхаллы, а не для того, чтобы нашептывать лирические речитативы. 

Положительного воздействия соседского попугая хватило ненадолго, так что потом мы опять наслаждались предрассветными дуэтами двух Гош — ритм-секцией, исполняемой на прутьях клетки, и дикими воплями.

Если вы думаете, что кухонные обитатели закончились, то это вы зря. На кухне еще часто бывала крыса Варя. Варю мы с сестрой нашли на детской площадке в пластиковом контейнере с проделанными в нем дырочками. Бывшие хозяева, видимо, желали добра Варе и не хотели, чтобы она задохнулась. Золотые люди! 

Бабушка с