Орфей и Эвридика
I
«Пою тебе, бог Гименей —
Ты соединяешь невесту
С женихом...»
Олег манерно тянул «о» густо заваренным оперным баритоном. Чёрные глаза, круглые от фальшивой натуги, гипнотизировали бокал, зажатый в прямой руке над головой.
«Ты любовь благословляешь-
Бог новобрачных,
Бог Гименей, бог Гименей!»
Стул горделиво разместился ровно на середине комнаты, выверенной голой лампочкой под потолком. Олег, высоко подняв подбородок, стоял на нем в белой простыне, обмотавшей тело римской тогой. Дважды взорвав финальное «Бог Гименей», он дернул головой в мнимом изнеможении, чем привел в ужас нервную лампочку. Не обращая на нее внимания, Олег зажмурился и выпил бокал залпом.
«Браво! Бис!» — аплодисменты и звонкий женский смех тут же подхватили торжество момента. Олег лукаво приоткрыл один глаз. Дика с безупречной осанкой, скрестив ноги по-турецки, сидела на высоком матрасе. Они распластали его по полу, ткнув в угол комнаты и строго наказав служить своим прихотям — с утра столовым гарнитуром, днем рабочим кабинетом, а вечером читальней и спальным ложем, взамен подарив полное господство над пространством небольшой, но очень светлой комнаты. По стенам, оттопыривая края, взбирались к потолку желтые в цветочных пятнах обои. Широкий квадрат календаря, так легко вместивший в себя весь 1985 год, висел над матрасом, придавленный сверху большими канцелярскими кнопками.
«Дика, ты моя жена?» — Олег растерянно смотрел на ладонь правой руки. Лампочка любопытно мигнула из-за спины, раззадорив безымянный палец ослепляющей золотой вспышкой.
Дика молчала. Лицо ее, всегда бледное на фоне ярких медово-рыжих волос, волнами спускающихся ниже веснушчатых плеч к худым лопаткам, загорелось розовым светом, беспрепятственно гостившим здесь по вечерам. Еще десять минут и он исчезнет, оставив угол комнаты темным пятном ее силуэта.
Олег спрыгнул со стула, поставил рядом с ним пустой бокал и на бегу, боясь не успеть, торопливо крикнул:
«Станцуй для меня!»
В коридоре он бережно подхватил черный футляр, прижавшийся потертым боком к стене, и быстрым шагом вернулся к стулу. Щелкнули серебром застежки и белый бархат, шурша, заскрипел под пальцами. Олег, склонившись над ним, вытащил дрожащую черным блеском красавицу-скрипку, освободил длинный смычок из объятий мягкой крышки и, счастливо улыбаясь, посмотрел на Дику. Она уже стояла спиной к окну, чуть опустив голову, и слушала, как просыпаются струны под длинными ловкими пальцами Олега. Лилово-розовый цвет полностью залил светлый крем глянцевого прохладного на ощупь платья. Тонкими бретельками оно цеплялось за острые углы плеч, свободно струилось по худой груди, обрисовывая ее мягкий овал, бежало вниз к бедрам, не задевая талии и только у щиколоток, по-балетному изящных, останавливалось тихой волной. Настраивая скрипку, Олег скользил взглядом по платью Дики. Сегодня в ЗАГСе она была в нем. Он не слышал ни слова, только кивал в такт высокой прическе напротив. Ее хозяйка, женщина неясных лет, затянутая в пошлый гипюровый изумруд, спешила проводить их в семейную жизнь. Дика стояла рядом, стараясь сохранить серьезный вид с каким шла по лестнице, скользкой уставшей от пышных невест, каблуками отбивающих торжественный марш. Олег, приобняв ее сзади одной рукой, перебирал пальцами нежный шелк платья там, где изгиб талии, спотыкался об острую кость бедра. Дика дурманяще пахла ландышами. Перевязанные белой лентой, они покачивали своими головками, щекоча пальцы невесты.
Мелодия, чистая, тихая, безупречная в своей гармонии, заполнила комнату. Дика удивленно подняла бровь. Она никогда не слышала ее раньше. Закрыв глаза и доверив тело тонким нитям, которыми скрипка все крепче и крепче опутывала ее, Дика растворилась в музыке.
Смычок пронзительно скрипнул в последний раз, и Дика, тяжело дыша, замерла у окна. Темный сумрак окутал ее тело. Олег увидел, как блеснул тонкий шелк, падая у ног.
«Ты написал ее для меня?» — тихо спросила Дика, вглядываясь в темную улицу за окном.
«Это мой подарок тебе, любимая». — ответил Олег, бесшумно шагнув к ней и проводя пальцами по ее длиной, дрожащей спине.
II
Потом была свадьба. В консерваторской столовой, шумная и веселая, она гремела до утра. Вино в пластиковых стаканчиках, огибая заветренные бутерброды, бордовыми кляксами, вспышками смеха, досадными вскриками и невнятным мычанием курсировало по столам, стоящим буквой «П». Кто-то притащил светомузыку, сильно поругавшись из-за этого с вахтером Василием, который не хотел давать два удлинителя, необходимых чтобы ее оживить. Арфистка Женя, пьяно виляя в его сторону тяжелым задом, захватила со стола две темные бутылки, и Василию пришлось капитулировать под ее серьезным напором. Свет погас. Восторженные вскрики сменили волну возмущения, прокатившуюся по залу, и пластиковые уродцы, воткнутые в кашпо по стенам, оживились цветными вспышками. Заорала музыка. Женя первая закружилась вдоль столов, подзадоривая неуклюжими движениями, подружек Дики из хореографического училища. Они, стайкой разноцветных лебедей, поплыли к импровизированному танцполу, вытягивая длинные шеи и консерваторских парней за собой.
«Олег, ну, объясни мне, жениться-то зачем? — Паша, вытер испарину на лбу, белым платком, заботливо накрахмаленным и отутюженным. И, стараясь перекричать оглушительную музыку, двинул стул ближе к Олегу, продолжив, — Женитьба — это дело вредное. Женщины, они какие. Дай им палец, они тебе руку по локоть откусят. Так моя мамочка говорит, да!»
Олег и Дика, сидящая у него на коленях, покатились со смеху. Паша нахмурился, ткнул в Дику пальцем и, закатив глаза, зашипел: «А ты, женщина, тебя я презираю! Обещай мне Олега отпускать со мной репетировать. Не, лучше пиво пить!»
Дика всхлипнула от смеха, подскочила к Паше и, наклонившись, поцеловала его в щеку: «Пашенька, торжественно клянусь! Идем танцевать, а?» Она бескомпромиссно протянула ему руку и потащила за собой, подмигнув Олегу.
Ранним утром, жмурясь от летнего солнца, беспечно раздающего свои лучи редким прохожим, Олег и Дика возвращались домой по булыжной мостовой. Город, зевая, щурясь, переругиваясь на автобусных остановках, хлопая железными дверьми, заводя шумные моторы, просыпался. Дика, голыми ступнями, изящно выворачивая ноги, парила над грубыми серыми прохладными камнями.
«Знаешь, о чем я подумал, когда первый раз тебя увидел?» — Олег завороженно смотрел, как теплый ветер играет тонким шелком у ее щиколоток.
«Что обязательно женишься на мне?» — Дика подняла голову, и зеленые глаза лукаво сверкнули яркими осколками солнечных лучей.
«Это я решил чуть позже — Олег взял ее за руку, — Я подумал, что у этой девушки не может быть простого имени. Ну, Наташа, Лена или, там, Оля».
«А что ты себе придумал? Дай угадаю! Изольда! Нет, Персефона!» — Дика рассмеялась, звонкими искорками посыпался звук по мостовой, — Элеонора! Вот, это достойно прима-балерины! Буду я Дикой скакать в кордебалете всю жизнь, вот увидишь«.
«Почему Дика? Откуда такое имя?» — Олег серьезно посмотрел на нее.
«Любимый, я правда не знаю. Это единственное мое наследство от папы. — Она остановилась и дернула плечами, — Я никогда их с мамой не видела. Бабушка выкинула все фотографии после пожара, а на вопросы не отвечала. Вот просто молчала и все. Только раз, когда мальчишки во дворе дразнили меня дикой облезлой кошкой, я прибежала к ней жаловаться, а она сказала: «Имя дал тебе отец, гордись им».
«Пойдем домой» — Олег притянул ее к себе за руку и крепко обнял.
III
Побежали дни. Репетиции сменялись гастролями. Города вытягивались линейкой в окнах автобусов, мерно постукивали колеса поездов по рельсам, дребезжа ложками в стеклянных стаканах, самолеты квадратами чертили землю. Первый год махнул второму, приветливо приглашая все в ту же пустую комнату без штор на окнах, где вечерами ловили закат гибким телом под звуки скрипки.
«Любимая, доброе утро! Пора вставать!» — Олег склонился над Дикой.
Подушка дышала медовым золотом и тонким ароматом полевых цветов. Длинная бледная нога вырвалась из плена белой простыни. Мягко лился свет из окна, оставляя яркую полосу на полу возле матраса. Олег проследил за ней и, подняв взгляд выше к окну, увидел, как падали вниз и тут же взмывали вверх, кружились в медленном танце маленькие пуховые снежинки за стеклом.
Он улыбнулся и погладил Дику по ноге.
«Подъем! Я ушел. Кофе на кухне. Вставай, милая!
«Я полежу. Голова раскалывается» — простыня плотнее закутала в себя Дику.
Олег сел рядом и осторожно убрал прядь волос со лба Дики.
«Дика, ты горишь, любимая!» — Олег озабоченно потер ладонь о колено.
«Ничего. Просто простудилась где-то. Иди. Мне надо еще поспать. Вечером увидимся» — Дика, с усилием выговаривая каждое слово, спрятала ногу под простыню.
Олег сбегал на кухню, нашел в шкафу за банкой с кофе упаковку аспирина, щелкнул фольгой, вытряхнув белый кружок на ладонь, и со стаканом воды вернулся в комнату.
«Выпей. Я позвоню через пару часов» — он сел рядом, осторожно, приподнимая одной рукой Дику под спину. Невесомая, еще бледнее чем обычно, она, не открывая глаз, жадно выпила стакан воды и, упав на матрас, накрыла голову подушкой.
Олег тихо вышел из комнаты, подхватив в коридоре черный футляр за короткую ручку на боку.
«Олег! Говори же! Что они?» — Паша кричал в трубку как-будто это она задерживала ответ в своем волнистом проводе, лежащем на его коленях.
«Я не знаю. Клещевой энцефалит. Какая-то чертовщина, ей-богу» — растерянно звучал голос Олега.
«Что это еще такое? Лечится?» — Паша распрямил провод и стал наматывать его на палец.
«Врач сказал, нет лечения. Надо ждать. — Олег замолчал. Но тут же быстро продолжил, — Ей очень плохо. Паш. Она там одна. Лежит вся в трубках, а этот аппарат — он пищит и пищит. С ума сводит даже в коридоре».
«Но как? Где?»
«Скорее всего пару недель назад, на гастролях в Екате. Дика смеялась, что они там как вакханки в выходной носились по полям и лесам. Паш, она умереть может». — всхлипнула трубка.
«Что я могу сделать?» — Паша вздохнул.
«Привези мне скрипку. Пусть Дика знает, что я рядом. В коридоре, где обычно, у стены.»
«Скоро буду. Держись, друг! — Паша опустил трубку, услышав гудки в ней.
Олег вымолил разрешение тихо играть у палаты реанимации на скрипке по вечерам. Других пациентов на этаже сейчас не было, и главврач, устало потирая глаза за толстыми стеклами очков, сдался, вспомнив себя молодым и безумно влюбленным в белокурую однокурсницу Иру. Скрипка месяц жалобно просила всех известных и неизвестных богов отдать Дику Олегу. В тусклом свете по длинному коридору пробегали медсестры, одергивая белые халаты. Важно шли мимо врачи, окруженные студентами и практикантами. Седой профессор приветливо похлопывал по плечу Олега каждый раз, заходя к Дике.
«Девочка молодая. Выкарабкается, дружок. Иди поспи». — говорил он Олегу, когда тот вопросительно смотрел на него, убирая скрипку на колени, — «Знает она, точно знает, что ты здесь. Не унывай!»
Олег подносил скрипку к затекшему плечу и смычок, подпрыгивая на струнах, продолжал свою песню.
IV
«Пашка, отпускают!» — Олег стоял у регистрации, пропахшей хлоркой и грязной половой тряпкой.
На свой страх и риск женщина за стеклянной перегородкой протянула ему телефон, узнав музыканта из тринадцатой палаты. Не положено, но девчонка-балерина шла на поправку, и все инфекционное отделение радовалось этому чуду.
«Ура! Боги услышали наши молитвы! — Паша, отодвинув трубку, крикнул куда-то за коридор, — Мам, Дику выписывают!»
«Слушай, одолжи машину. Отвезу Дику завтра домой». — Олег счастливо улыбался.
«Конечно, друг. Мой жигуленок в твоем распоряжении. Пригоняй за ключами, мама отдаст. А я вечером в Тбилиси с нашими. Заждались мы тебя. Ох, обрадую ребят сегодня!»
«Спасибо, Паш.» — Олег, накрыв телефон трубкой, протянул улыбающейся женщине шоколадку «Балет».
Шел дождь, в последний месяц лета погода резко испортилась. Вырваться из больницы удалось только поздно вечером. Ждали врача, чтобы подписать все необходимые для выписки документы. Дика слабо улыбалась, сидя на больничной кровати и кутаясь в длинную вязаную шаль. По очереди с пожеланиями здоровья заглядывали в палату краснощекие упитанные медсестры. Олег благодарно кивал им, складывая бесчисленные бумаги и справки в папку.
Наконец их отпустили. Олег, придерживая Дику за талию, открыл перед ней заднюю дверцу фиолетовой машины. Дика, облокотившись на нее, не могла надышаться вечерним влажным воздухом.
«Промокнем. Садись, любимая. Мы тебя еще побережем давай. Ветер холодный» — Олег бережно помог Дике сесть на заднее сидение и, перегнувшись через нее, застегнул ремень безопасности.
«Поехали домой, милый» — Дика шепнула Олегу на ухо.
«Что за ерунду слушает Пашка» — Олег завел двигатель и щелкнул магнитолу.
Мокрый асфальт зашуршал под колесами. Фары равнодушно скользили светом по редким деревьям вдоль дороги, оживляясь только при виде светофоров и встречных машин. Дворники, размазывая капли по лобовому стеклу, подпевали дождю. В машине было тепло, вокруг опять знакомо пахло луговыми цветами. Олег знал, что их ждет долгая реабилитация, бессонные ночи и слезы отчаяния. Врач, прикрыв дверь палаты, в коридоре тихо сказал, что возможно Дика никогда больше не сможет танцевать как раньше.
«Это все потом. Главное — мы вырвались. Дика моя» — подумал Олег, нажимая на педаль сильнее и переключая скорость на коробке передач.
Он услышал стон и резко оглянулся назад, жадно всматриваясь в темноту за собой. Дика спала, уронив голову на спинку сидения. Олег облегченно выдохнул, и в это же мгновенье, ни секунды не дав взамен, яркий свет залил все вокруг. Олег зажмурился. Глухой удар. Скрежет металла оглушительно процарапал пространство. Машина покатилась, цепляясь неуклюжими углами за обочину, вниз к полю.
V
«Без единой царапины! Счастливчик!» — Кто так смешно пошутил? Кто сказал эту глупую бессмыслицу? Дика вчера лежала в гробу. Она не могла этого сказать. Он ее больше не знал. Нет ее. Нет.
«Без единой царапины! Счастливчик!» — Паша не мог. Паша любил ее. Он был здесь. Сидел в углу. Рыдал со мной. Предатель. Он жив. А она нет.
«Без единой царапины! Счастливчик!» — я здесь. Сижу на стуле. Смотрю в окно. Я — предатель. Я жив. А она нет.
«Без единой царапины! Счастливчик!» — вспомнил. Бородатый. Луком воняющий. Он сказал! Кто он?
Дика!
Олег услышал как в коридоре хлопнула дверь. «Пашка» — пронеслось в голове. Он сполз со стула и закрыл глаза.
«Олег, неделя прошла. Есть, пить надо. — Паша склонился над ним, — Давай, друг, вставай».
«Вот так, — он подхватил Олега под руки, — Сейчас, сейчас».
Паша сидел рядом. Стена неуверенно держала Олега под спину, ноги Паша помог ему вытянуть на полу. Он ложкой черпал прозрачный бульон из любимой маминой кастрюли с черным пятном на бело-желтой эмали.
«Так. Еще чуть-чуть» — приговаривал Паша, осторожно поднося ее к губам Олега.
VI
Он, пошатываясь, с прямыми руками перед собой, вышел из комнаты в темный коридор. Четыре шага туда и столько же обратно. Только черный футляр вдруг оказался слишком тяжелым. Олег на коленях сел перед ним. Щелкнул замок и он дрожащими пальцами обхватил скрипку.
Последнее что он должен сделать для Дики. Листы, исчерченные нотами, летели с колен на пол.
«Здесь ты танцевала, Дика».
«Здесь смеялась».
«Я целовал тебя».
«Ландыши в твоих руках».
«Больница».
«Авария».
«Смерть. Твоя и моя».
Олег взял скрипку в руки. Пальцы больше не дрожали.