Черноземы Таврии, Или шкатулка с секретом

Василий Алексеевич Карделябкин подцепил пинцетом бабочку, достал ее из банки с эфиром, и стал внимательно рассматривать в микроскоп. Бывший чиновник по особым поручениям сыскной полиции Санкт-Петербурга, а ныне помещик пензенской губернии и натуралист-любитель, сидел за столом, пытаясь разобрать — что за хрень нарисована на крыльях у этого монстра размером с ладонь:

— Определенно это похоже на жопу Софьи Васильевны. Просто один в один, — бормотал Василий Алексеевич, — вот даже эта точка, ну родинка на ее правой ягодице, как пить дать. Уж до чего затейлива природа. Создаст же такое чудо — жопа с крыльями.

Он отодвинулся от окуляра и откинулся в кресле. После столичной суеты с постоянными докладами, дознаниями и нагоняями от начальства, ему начинала нравиться патриархальная жизнь провинции. Бывает нет-нет, да и заскучает Василий Алексеевич по жизни сыскаря, насыщенной схватками и погонями, но вспомнит он сырые ночи в засадах под мостами, да ножи фальшивомонетчиков у шеи, и тут же отступит тоска по прежнему житью, и потянется рука к графинчику с рябиновой, и закуривается папироска, и вот уже снова: пинцет, микроскоп и...

— Ну право же, даже неприлично где-то. Надо бы Андрею Вацлавичу показать. Он любитель таких интересных choses...

Дверь кабинета приоткрылась и в проеме возникла голова лакея Прошки, взятого в дом для мелких поручений. Перед Троицей, Василий Алексеевич заприметил его у бани, где тот подсматривал за девками. Лицо Проши при этом источало лучи блаженства, а изо рта вырывались бессвязные слова, прислушавшись к которым, помещик с удивлением уловил стройный хорей: «Ох и бабы! Ох и груди! Повернитесь... будя-будя. Ох и сиськи! Ох и бабы! С ними в стог бы. Если б... кабы..» Василий Алексеевич прервал этот пушкинский поток кнутом. Прервал беззлобно, больше для науки, стеганув «пиита» пониже спины и после приказал ему к вечеру быть в барском доме.

Беседа с Прохором иногда напоминала либретто к незатейливой оперетке, что весьма забавляло.

— Барин, тут прибыли-с из соседнего поместья, молодой человек с известьем-с. Изволите принять, иль куда послать?

— Прохор, я тебе сколько раз говорил, что перед тем как свою морду ко мне пихать, надо стучаться? Кнута давно не пробовал, вредитель этакий?

— Так я стучался, ваше превосходительство. Не в коем разе и не думал ни о каком вредительстве.

— Какое я тебе «превосходительство», сучий сын?

— Запамятовал, ваше сиятельство. Пошто ко мне такие ругательства?

— И как звать этого господина? Отвечай скорее, скотина... Тьфу! Я, Прошка, с тобой скоро забуду, как по человечески разговаривать, а буду словно эти бумагомараки виршами изъясняться. Зови, давай, посетителя!

Прохор распахнул дверь и торжественно произнес:

— Господин Хрустов!

— Ну хоть без пошлых рифм обойдется, как в прошлый раз с помещицей Кукуевой, — пробормотал Василий Алексеевич, поднимаясь навстречу молодому господину, — вы уж простите, любезнейший, э-э-э...?

— Никита Львович, — угодливо представился молодой человек, — это вы простите меня за визит без приглашения, но я по поручению вашего приятеля, Германа Андреевича Шестакова.

— Эвона как, — усмехнулся хозяин, — и что же хочет от меня этот старый прохиндей? Может решил должок проспоренный передать?

Неделю назад, от скуки, помещики побились об заклад — кто из них выпьет больше мадеры и не начнет блевать. Начали лихо — с шутками, прибаутками, побасенками. Прохор едва успевал распечатывать бутылки и наполнять фужеры. Закусывали семгой и сыром. Занюхивали рукавами сюртуков. Чем меньше становилось бутылок, тем шутки становились скабрезнее, а паузы между словами длиннее и многозначительнее. Спустя еще час, они разлили последнюю бутылку, и вышли в сад размять ноги, где Герман Андреевич сорвал яблоко, надкусил его и открыл пятиминутный «фонтан». Тем не менее признавать себя побежденным отказывался, мотивируя это тем, что виной его nausee был незрелый плод.

— Нет-нет, г-н Шестаков ничего не передавал для вас вещественного. Но он очень просил вас приехать к нему в усадьбу. Незамедлительно!

— Никита Львович, может вы наконец расскажете — на хрена?!

— Исчезло ожерелье работы французских ювелиров.

— Ого! То самое, которое его бабке подарил граф Гурьев, а она в ответ одарила его галльской болезнью? Обмен, скажу я вам, не совсем равноценный. Евдокия Петровна получила украшение стоимостью с крепкое поместье на три сотни крепостных душ в благословенной Таврии, а граф остался с носом. Этот анекдот еще долго ходил в свете и дошел до наших дней в виде забавной загадки: «Кто остался с носом, носа же лишившись?». Вы понимаете? Понимаете, о чем это? — Василий Алексеевич рассмеялся над своей шуткой. Гость, не зная таких подробностей из истории пропажи, вежливо хохотнул, — ладно, Герман Андреевич поди вспомнил о моих прошлых профессиональных навыках и желает чтобы я расследовал дело о пропаже?

Молодой человек утвердительно кивнул.

— Тогда позвольте предложить вам выпить, и подождите несколько минут, я соберусь и отдам распоряжение заложить экипаж. Нет-нет! Поедем в моем. Я привык к своей коляске. У нее отличные немецкие рессоры и знаете ли — абсолютно не чувствуется тряска. Расскажете мне всё по дороге...

**

Десять минут спустя, бывший сыщик, покачиваясь на ухабах пыльной дороги, внимательно слушал рассказ г-на Хрустова:

— Так вот продолжу. Все гости собрались после ужина в зале, когда Оленька, прелестная племянница хозяина, решила спеть последний романс написанный Антоном Антоновичем. Он и сам присутствовал на этом дебюте. Кроме них, там были: сестра Германа Андреевича княгиня Софья, ее муж — князь Притулов Кирилл Александрович, молодой помещик Иван Семенович Постный, малознакомая мне девица, Елена, как говорили, воспитанница батюшки Ивана Семеновича, а по слухам его maitresse, и ваш покорный слуга.

Когда Ольга начала петь, то Антон Антонович остановил аккомпанемент и попросил притушить свечи, мотивируя свою просьбу тем, что так романс проникнет более глубоко в души слушателей. Его пожелание выполнили и в зале образовался полумрак, в котором едва были видны силуэты исполнительницы и аккомпаниатора. Вдруг, где-то посередине романса... Ах как она пела, Василий Алексеевич, как она пела! Простите мне мой грубый немецкий, но это было очень lausig пение. Да что там — «ляузих». Полный pizdec! У меня чуть приступ не случился от этого клекота. Я думаю, гиены аплодировали бы, услышав ее концерт. Стой у рояля кто угодно другой, я не постеснялся бы самолично заткнуть этот хор рожающих кошек, но... родня хозяина. Приходилось терпеть и радоваться что никто не видит моего искаженного, словно от зубной боли, лица. Так вот... Простите, меня иногда заносит и я отвлекаюсь. Творческая натура, знаете ли. Люблю пописывать всякие стишата и рассказики. Иногда даже печатаюсь. Господин Мартен публикует мои скромные труды в губернском литературном альманахе «Литтераль». Не читали? Я пришлю вам последний номер.

— Увольте. Я еще со времен службы в сыске не люблю пишущую братию. Суют свои носы куда порядочный человек и что другое постесняется засунуть, а потом в этих газетенках пишут черт знает что! Как вот, помнится, в «Петербургском Вестнике» читаю: «Сенсация! Сенсация! У г-на Имярек на лбу вырос фаллос! Дамы в восторге! Врачи никак не могут объяснить данный феномен!». А у господина Имярек всего то выскочил фурункул, но зато такая сомнительная слава на всю столицу. И главное — этот пасквиль аршинным заголовком на первой полосе, а опровержение в номере через месяц мелкими буковками, где-то между объявлениями о продаже щенков и рекламой салона мадам Кюше. Мол, произошла ошибка, с глубочайшим уважением редакция приносит свои извинения. А то, что у ославленного господина семейная жизнь разрушилась из-за домогающихся его дам, прочно закрепилось прозвище Головочлен и он просто замучил нас обращениями о возбуждении дела об оскорблении — это как будто не считается. Лучше вернемся к нашему ожерелью.

— Конечно-конечно! Ну, значит, не успевает Оленька прокаркать — «я буду вечно петь слова любви к тебе, мой друг...», не дай Бог слушать это пение вечно — даже в аду подобного не пожелаешь. Как распахивается окно и сквозняком задувает оставшиеся свечи. В зале полная тьма. Возникает суматоха, зовут прислугу, раздается страшный грохот, свечи снова зажигают и все видят, что дверь в кабинет Германа Андреевича распахнута, у секретера валяется опрокинутое кресло, по полу разбросаны чернильные принадлежности, а на ковре, среди этого бардака, лежит раскрытая, большая шкатулка, в которой, по словам г-на Шестакова и хранилось ожерелье. Но самое пикантное в этом деле то, что шкатулка наполнена... как бы это по корректнее сказать... простите великодушно — «мерде»

— Что?!

— Ну, merde...

— Еще раз, милейший, длительные засады под дождями, простуды, знаете ли, дают о себе знать. Слышать стал препаршиво.

— Да гавном, Василий Алексеевич, гавном! — проорал Никита Львович, — до самого верха и даже с горкой! Ожерелье украл, подлец какой-то, а взамен насрал три короба!

— Один, — задумчиво произнес отставной сыщик.

— Что, «один-с», простите?

— Один короб насрали. Не три. Ну и что же дальше?

— А дальше хозяин велел закрыть все двери, собрал гостей снова в зале, а меня послал за вами.

— То есть Герман Андреевич решил, что кто-либо из гостей причастен к этому происшествию?

— А как иначе? — воскликнул его попутчик, — ведь никого из посторонних в доме не было, окна в самом кабинете закрыты, вся суматоха продолжалась около пяти минут, никто во время пения Ольги не входил, скорее наоборот — многие хотели выйти.

— А вы? Почему тогда именно вас хозяин послал за мной? Каким образом вы выпали из числа тех, кого г-н Шестаков подозревает в этом, не совсем добропорядочном поступке? Ведь у вас была возможность вынести ожерелье и спрятать его в любом месте. Извините меня, милейший, но можете считать, что я уже начал расследование и поэтому должен задать этот вопрос.

— Не извиняйтесь ни в коем разе. Я все понимаю. Г-н Шестаков сразу предложил всех обыскать, но гости возмутились такой дерзости и напрочь отказались от этого унизительного мероприятия. Князь Притулов, так вообще обозвал Германа Андреевича содомитом и мудаком. Едва до дуэли дело не дошло. Тогда я вспомнил, что рядом с нами проживает знаменитый чиновник сыска, коего отмечал наградами сам император, и посоветовал Герману Андреевичу пригласить вас. Он поначалу немного упирался, вероятно, как раз по причине недавнего спора с вами, но потом признал, что было бы неплохо прибегнуть к вашей помощи. Я тут же дал свое согласие на приватный досмотр, дабы у хозяина не возникало никаких дурных мыслей и помчался к вам. Вот вся история вкратце, а впрочем мы уже приехали и возможно на месте вам доложат обо всем более обстоятельно.

**

— Огромное мерси, мой друг, что не отказались приехать, — хозяин обнял отставного сыщика и, отстранившись, просяще заглянул ему в глаза, — вы ведь поможете? Найдете пропажу?

Василий Алексеевич обвел взглядом зал. На лицах гостей читались различные эмоции, но никто, кроме князя, не проявлял особого волнения. Кирилл Александрович что-то громко говорил княгине, потом резко прервался и подошел к сыщику:

— Надеюсь вы приехали чтобы предотвратить безобразие чинимое моим зятем. Мыслимо ли дело — держать взаперти дворянина княжеской фамилии по подозрению в воровстве! Ноги моей в этом доме больше не будет!

Карделябкин, слушая его пылкую речь, продолжал наблюдать за гостями. Ольга, Антон Антонович и молодой помещик беззаботно шушукались, собравшись в кружок у рояля. Жена князя, оставленная мужем, резко закидывалась шампанским, шатаясь, икая и прикрывая рот рукой. Перед ней на подносе стояло уже четыре пустых фужера, но она явно не собиралась останавливаться. Молодая девушка, по всей видимости, та самая Елена из семьи Постных, стояла в одиночестве у зашторенного окна, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

Сыщик широко улыбнулся князю:

— Кирилл Александрович! Не стоит так нервничать из-за пустяков. Я постараюсь максимально быстро избавить вас от неудобств, связанных с этим неожиданным заточением, а пока, советую вернуться к вашей супруге. Возможно я ошибаюсь, но мне кажется, что княгиню сейчас вырвет на этот чудесный орнамент персидского ковра. Ну а мы...— Василий Алексеевич обратился к хозяину и г-ну Хрустову, — пройдем на место, так сказать, преступления.

И, не обращая внимания на продолжающиеся возмущения князя, они прошли в кабинет.

**

— ... И вот таким образом я могу утверждать, что князь вне подозрений, — Василий Алексеевич отложил лупу и продолжил, — у Кирилла Александровича, как известно всему местному свету, проблемы с желудком. Он каждый год ездит на воды в надежде, что обменяет свои капиталы на здоровое пищеварение, но чертовы эскулапы тянут с него деньги, одаривая взамен улыбками и заверениями, что вот-вот, и князь снова сможет гадить не ковыряясь у себя в заднице серебряной палочкой. Да посмотрите сами, — сыщик снова навел лупу на шкатулку, — и не надо так морщиться. Сыскарь, он почти как врач — не должен проявлять ни брезгливости, ни отвращения. Помню за месяц до отставки, выловили из Монастырской речки утопленницу. Расследование провели быстро. Криминала не оказалось. В комплекте шли: несчастная любовь, непроходимая тупость и шалавное нутро утопшей. Там уж больше не наша забота, а правящего архиерея по вопросам: как отпевать и где хоронить. Нам оставалось закрыть дело и собрать с нее раков... Да-да, господа — фунтов двадцать прекрасных, крупных раков и отдать их в трактир с наказом отварить к ужину. Этот жулик, трактирщик, еще умудрился продать штук десять, пока мы добирались в его заведение после службы. Так что из всего можно извлечь какую-то если и не пользу, то хотя бы информацию, проявив немного терпения. Впрочем, вашу сестрицу, княгиню, я могу тоже исключить из числа подозреваемых — она, как я понимаю, не только что нарезалась, а пребывает в таком состоянии уже не первый час. И на ногах стоит весьма неустойчиво. Вряд ли ей удалось бы так аккуратно и, где-то даже, эстетично, навалять в шкатулку, не засрав при этом все вокруг. Согласны? Дальше. Здесь фунта два, — Василий Андреевич приподнял шкатулку, — а может даже и три merde. Неужели вы думаете что из таких хрупких и воздушных тел как из вашей племянницы, мой друг, и из этой вот, испуганной молодой девушки, э-э-э... Элен?

— Елены. Да-с, — угодливо подтвердил Никита Львович

— Елены, да. Спасибо, — продолжил сыщик, — неужто из этих прозрачных фей может вывалиться такое количество дерьма? Не в жизнь не поверю, господа. Я категорически утверждаю — эти дамы не могли ничего подобного совершить. И у нас остаются два молодых человека. Антона Антоновича я вычеркиваю сразу же. По той же причине что и девушек, но с противоположным знаком. В нем пудов восемь веса. Уверен, что поднатужься он над шкатулкой, то она полностью была бы погребена под его fecales. Когда я еще служил, был у нас в штате один вольнонаемный сыщик, г-н Стругов. По комплекции, как раз один в один с Антоном Антоновичем. И как-то, в засаде у одного злачного места, приспичило ему по нужде. Ну просто невмоготу. Он уж терпел, терпел, бедняга, но потом говорит, мол, извините, господа, всё! Либо я лишаюсь брюк из отличного бельгийского сукна, либо совести. Выбор очевиден. Уселся прямо на мостовой, лишь немного отойдя в тень фонаря, и так дунул, что все жулики в радиусе ста аршин и услышали, и почувствовали. Засаду, естественно, пришлось снимать, так же, как сейчас я снимаю все подозрения в отношении этого господина.

— Значит это Иван Семенович? Экий подлец! И не подумал бы. Сей минут же пошлю в уезд к приставу, чтобы он прислал урядника с полицейской стражей и в кутузку этого мерзавца, — загрохотал басом хозяин, — а вы, Никита Львович, окажите мне еще одну услугу — вынесите, наконец, отсюда эту гадость. Сил нет вдыхать эти фимиамы, — и г-н Шестаков указал пальцем на злосчастную шкатулку.

— С удовольствием!

— Погодите, не спешите делать выводы, — Василий Алексеевич положил руку на плечо хозяина, — вы слышали что либо о вегетарианцах и вегетарианстве?

— Сектанты небось какие-то. Навроде хлыстов. Народишко то у нас темный по большей части. Чего только не удумают. Тут недалече тоже заводился проповедник — отцом Евлампием велел себя называть. Все говорил, что конец света близко. Но, по его словам, апокалипсис странный какой-то вырисовывался — все мужики маршем в геенну огненную, а бабы... Кто к его естеству приложится, та спасется, а кто откажется — тех пинками в тартары к чертям на забаву. Ну, когда до мужей тех баб, что спастись удумали дошло — как они спасаются, то они собрались и отмудохали его до цвета воронежского чернозема. А потом привязали за то самое спасительное естество и протащили по свежей пашне пока оно не оторвалось. Сейчас он в скопцы подался. Говорят очень благочестивым человеком стал. Не из таких ли эти самые ваши — вегетарианцы?

— Не угадали. Из просвещенной Европы к нам пришло сие учение. А в нее английцы занесли, от индусов. Утверждают, что очень для здоровья полезно. Суть его в том, что человек мяса не ест. Не просто в пост, а абсолютно. И употребляет в пищу исключительно растительные продукты. А вы ведь встречали неоднократно коровью лепешку на дороге, либо в конюшне приходилось видеть, как навоз выглядит. Очень рыхлая консистенция у ихнего merde. А что мы наблюдаем в вашей шкатулке? Плотное и эластичное, словно глина, дерьмище. Да возьмите и попробуйте. Просто ткните пальцем. Брезгуете? Ну попросите прислугу принести вилку и поковыряйте, только не кладите ее потом к остальным приборам. «Уж не двинулся ли умом старый дурень, что всю розыскную работу к гавну сводит», — подумаете вы. Нет. Не двинулся. Недавно попал мне в руки номер «Новостник уезда» и там была заметка о собрании местных вегетарианцев на котором председательствовал некий г-н Постный И. С. Я еще посмеялся над этим каламбуром — Постный вегетарианец. Согласитесь — забавно. Вот и выходит, что ваш Иван Семенович, никак не мог навалить такую кучу в которой, если вы посмотрите внимательно — ни травинки, ни листика, ни зернышка. Значит не он.

— А ведь верно, — Герман Андреевич всплеснул руками, — он даже за ужином окромя как к кофею ни к чему не притронулся. Но кто же тогда?! Кто?!

Карделябкин молчал, вновь склонившись над шкатулкой. Потом вдруг резко выпрямился и ни к кому не обращаясь, спросил:

— А почему до сих пор никто не вынес эту гадость из дома?

— Вот! — воскликнул Никита Львович, — я сразу же предложил это сделать. Еще когда вызвался ехать за вами.

— А зачем?

— Как зачем? Ну вы же сами изволили заметить — гадость.

— А будьте так, любезны, г-н Хрустов, покажите нам свой зад.

— Что?!

— Свой cul! И пожалуйста, не заставляйте нас применять силу. А то не дай Бог, кто-нибудь зайдет и наши действия могут быть неверно истолкованы. Пойдут слухи, домыслы. Да что я вас уговариваю! Быстро снял штаны, подлец! Герман Андреевич, что вы застыли? Подержите-ка молодого человека, чтобы он не брыкался. Вот! Видите? На его левой ягодице! Ничего вам не напоминает?

На левой части задницы г-на Хрустова, был небольшой кровоподтек, напоминающий контуром незатейливый герб вычеканенный на внутренней стороне крышки шкатулки...

**

— Ну как?! Как, друг мой? Ведь ни в жизнь бы не подумал.

— Обычное дело, Герман Андреевич. Во-первых меня насторожило усердие с которым этот молодой человек рвался выбраться из вашего дома. Не побоялся даже меня втянуть в это дело. Во-вторых меня смутила его странная настойчивость изначально вынести из помещения шкатулку и неподдельная радость, когда вы сами это предложили. Словно носить шкатулки с гавном — это мечта всей его жизни. В третьих — я увидел что чеканка герба погнута и у меня возник вопрос — чьих это рук... ну или не совсем рук дело? А дальше, вы все видели сами.

— Это просто фантастика. Но... Куда же этот негодяй дел само ожерелье?

— А он никуда его не девал. Оно там где и было. В шкатулке...

Г-н Шестаков изумленно перевел взгляд с сыщика на шкатулку, потом обратно, потом еще раз на шкатулку, о чем-то задумался и сказал:

— Василий Алексеевич, я вам как будто задолжал за одно небольшое пари. Готов рассчитаться... В Таврии, кстати, отличные черноземы...