Остров ненужности

Я на острове.

Этот факт Науму дался нелегко. Незадолго до этого целенаправленные движения в выбранном направлении сочетались с рефлексией и осознанием того, что если он оказался на полуострове, то этот поход выведет его на матерую землю.

С шумом прибоя пришло и тут же покинуло Наума мимолетное и злорадостное облегчение, возникшее оттого, что не придется определять матерость неведомыми способами.

Вокруг действительно располагалась часть суши, со всех сторон окруженная водой.

Странное дело, ни в каком-то из своих прошлых Наум не задумывался о том, как география влияет на восприятие мира. Он жил как все, ходил в школу, институт, на работу, а части света, государственные границы и всякие литосферные плиты существовали параллельно с ним. Мир тогда был просто миром и этого емкого слова из трех букв хватало для внутреннего комфорта.

Я в домике, говорят дети, когда оказываются в условно безопасном по правилам своих игр месте.

Я в мире, говорят взрослые в сходных ситуациях. Но еще чаще они предпочитают убрать уменьшительно-ласкательное и утвердить свое положение — дома.

А потом, одним расплывчатым в памяти моментом человек теряется, координатная сетка слетает. И нужны ориентиры.

Наум осторожно подошел к воде. Вода игнорировала его, продолжая размеренно долбиться в берег, волна за волной.

В такие моменты чувствуешь себя ничтожеством, подумал Наум, поднимая небольшой окатыш и примеряясь к тому, чтобы швырнуть его в воду. Являясь частью природы, ты в состоянии привлечь к себе внимание только животных или насекомых. Ладно там камни, море, деревья — даже грибы тебя игнорируют.

Мысль о грибах показалась Науму неуместной, и он выкинул ее вместе с окатышем в набегавшую волну. Та тихо плюхнула, но больше никаких изменений не последовало.

Следующие невесть сколько волн Наум пытался понять, изменился ли мир от его броска. В голой до неприличия теории, которая жила в голове Наума, любое действие так или иначе изменяло мир. Но то была теория, а на практике никаких изменений не наблюдалось. Разве что того окатыша на прежнем месте не лежало.

Остров, напомнил себе Наум. Я на необитаемом острове. Со всех сторон вода и только небольшой пуп земли не позволяет мне утонуть. Какое же нелепое стечение обстоятельств!

Возвращаться старым путем не хотелось, и Наум зашагал вдоль берега.

Необитаемость острова предполагала не только географический отрыв от социума, но и что-то большее. Наум помнил, что от одиночества некоторые сходят с ума, деградируют, забывают слова и условности. Мир для них становится безусловным, будто вода растворяет не только мирские соли, но и алхимические. Будто особенность летейских вод именно в этом, а значит вода в Лете более мокрая нежели где-либо еще.

Устав шагать по гальке Наум присел на камень побольше, устроился лицом к воде и закурил.

Необитаемость острова, при наличии на нем самого Наума, выглядела филологическим казусом. Для его разрешения требовалось спросить себя, а что считать обитанием и как оно соотносится к субъективному бытию Наума. Тут уж хочешь не хочешь, а закурить придется.

Сжигая предпоследнюю сигарету в пачке, Наум вспомнил значение слова «обитать» и усомнился в его применимости. Обитание взывало к постоянству. Но откуда же оно бралось? Наум не считал себя постоянно сидящим на камне — следовательно камень оставался необитаемым. На пляже Наум тоже не собирался оставаться постоянно, то есть и здесь тоже необитаемость в полный рост. Для обитаемости требовалось население. Для населения — село. Для села — наличие церкви.

Огонь начал обжигать пальцы и покушаться на фильтр. Наум завершил свою логическую цепочку утверждением, что обитаемость есть прямое следствие веры в потусторонние силы. Значит, если остров необитаем, то он в аду.

Окурок совершенно неэкологично отправился в сторону мирового океана, но не долетел до линии прибоя пару метров и закатился куда-то между камней.

Никакого постоянства, решил Наум, отряхивая брюки от налипшего на ягодицы песка. Постоянство — удел моря, камней и прочей подобной природы. Если кто обитает, то только они. Люди мало того, что смертны, но и суетливы. Только церкви позволяют им делать вид, будто они где-либо обитают.

Со стороны моря задул холодный ветер, намекая на то, что Науму пора.

Тело есть храм духа святого, вспомнил Наум, ощущая пробегающие по спине мурашки. Если есть храм, то и население. Где население, там дальше разматывается все по цепочке. И необитаемые острова должны отрезаться бритвой Оккама как части суши, существующие сверх необходимости.

Шум прибоя напомнил о том, что остров и так отрезан, в полном соответствии с замыслами древнего францисканца. А раз так, подумал Наум, задумчиво глядя на последнюю сигарету, то и в содержимом острова тоже нет необходимости.

Быть лишним в мироздании Науму не понравилось настолько, что пустая пачка оказалась скомкана и выброшена куда-то в кусты.

Острова оскорбляют. Скорбь же, по поводу своей никчемности тоже никчемна.

Когда шум прибоя остался позади, Наум нашел в себе силы оглянуться.

Никчемный. Забытый. Никому не нужный. Одинокий. Вот твое постоянство обитания, говорило море где-то за пределами слышимости.

Я в домике, усмехнулся Наум. Дома. В уютной и комфортной иллюзии внутреннего комфорта.

Где-то над его головой иронично расхохоталась чайка.

Сначала было обидно. Но когда Наум спустился в метро, география отступила прочь перед привычной городской хтонью.