Брейншторм

Это уже не смешно. Опять! На этот раз мои самые любимые носки.

Я разобрала белье после стирки и передо мной лежали шесть аккуратно свернутых улитками пар носков и один без пары. Одинокий носок моего любимого красного цвета и идеального размера. А главное, это была память об Амстердаме.

Я взяла крестовую отвертку и решительно позвонила в соседскую дверь. Открыл заспанный Михаил, трудящийся в сервисной службе местного провайдера.

— Лена? — сосед с опаской покосился на отвертку в моей руке.

— Мне нужна ваша помощь, Михаил. Необходимо разобрать стиральную машину!

Я излишне эмоционально протянула ему отвертку и Михаил попятился в темноту прихожей:

— Так я не разбираюсь в стиралках. Мастера вызови.

— Ее не нужно чинить, только разобрать. Я намерена раз и навсегда покончить с пропажей носков и найти их гнездо! 

Михаил странно посмотрел на меня, затем перевел взгляд на отвертку. Некоторое время он молчал, а потом просто закрыл передо мной дверь.

Но я не привыкла отступать. Вернувшись в квартиру, я взяла отвертку наперевес. Представляя себя прекрасным рыцарем минувших дней, а стиральную машинку непобедимым великаном, я ринулась вперед.

— За Амстердам! — вырвалось у меня, и я распахнула дверь ванной.

Варианта было два: вызвать мастера за деньги, что расходилось с моими принципами, либо достать припасенную на подобный случай бутылку кьянти, шуруп, плоскогубцы, и использовать наконец крестовую отвертку по назначению.

И в тот момент, когда я почти решилась сделать и то и другое сразу, входная дверь открылась и вошел Михаил, неся в руках священный грааль любого ремонтника — ящик с инструментами. Не говоря ни слова, он отодвинул меня от стиральной машинки, и немного повозившись с водопроводным шлангом, вытащил ее из ванной в коридор.

До этого момента агрегат представлялся мне то зловещим великаном, то черным магом, специализирующимся на похищении заграничных носков. Но в эту секунду, когда монстр был вытащен из норы и беззащитно топорщился проводами и шлангами, я поняла, что есть силы и помощнее.

Раскрытый ящик, из которого Михаил доставал орудия своего труда, оказался набит сокровищами. Часть яростно блестела, часть матово скрывалась. Некоторые, особенно загадочные штуки, были пропитаны маслом и обернуты папиросной бумагой.

— Повтори, Лена, зачем мы ее разбираем? — уточнил Михаил приятным баритоном.

Это было неожиданно: я уже привыкла к мысли, что он является безмолвной природной силой, неукротимой и неостановимой для любого чудовища, а его вопрос разрушал этот образ. Я предъявила красный амстердамский носок:

— Мне нужно найти его пару. Он где-то внутри, я уверена.

Михаил покачал головой, вооружился отверткой и разводными ключами, и разобрал корпус агрегата. Передо мной стоял голый, зияющей дырой барабана монстр. Михаил отступил в сторону и прислонился к двери, саркастически скрестив на груди руки. Я села на пол рядом с машиной и вгляделась в ее недра. Носков было не видно, ни красных, ни каких-либо еще. Я услышала, как за Михаилом захлопнулась дверь.

 

И тогда, замирая от предвкушения, как всякий искатель сокровищ, я просунула руку внутрь, чтобы пошарить за барабаном, и провалилась в темноту. С невероятной скоростью я катилась вниз по чему-то вроде наклонного тоннеля. Я пыталась зацепиться хоть за что-нибудь, но только царапала ногтями его гладкие стены. “Прощай, маникюр”, — подумала я грустно.

На мгновение мне показалось, что впереди с еще большей скоростью несется кто-то или что-то, но оно быстро исчезло, и я решила, что мне показалось. Я крепко прижала к себе одинокий носок и постаралась принять форму шара, чтобы уберечь от ударов о стены выступающие части моего тела. Пронеслась мысль — может быть, я так и не выбралась из того нидерландского трипа. И тут я увидела впереди свет. 

Мелькнуло воспоминание — чьи-то слова о том, что не всегда стоит стремиться к свету в конце тоннеля, но выбора у меня не было, ни сейчас, ни когда-либо ещё. Сила гравитации была неумолима, меня выбросило из тоннеля, и я больно ударилась плечом о каменный пол. Я вскочила на ноги, торопливо засовывая красный носок в карман джинсов.

Я оказалась в залитом дневным светом просторном помещении с круглым стеклянным потолком. В центре одной из стен была тяжелая двустворчатая дверь вдвое выше меня, а в центре другой стены, напротив, блестел огромный металлический диск с множеством сквозных отверстий. Стены зала были расписаны странными рисунками. 

Перед диском стоял коленопреклоненный человек в серой хламиде. При моем появлении он не оглянулся, погруженный в раздумья или молитву. На голове у незнакомца красовалась длинная шапка-колпак, навевающая мысли то ли о великой французской революции, то ли о гномах.

Я подошла и собиралась уже осторожно тронуть его за плечо, как он, не оборачиваясь, сказал:

— Актуальный континуум принимает тебя, это даже странно.

— Чего? – я отдернула руку.

— Ты создала флуктуацию реальности, и это должно было уничтожить тебя, но ты безопасно прошла по кротовьей норе. Это так странно!

— Прошу прощения, но это все же была, наверное, не кротовья нора, а кроличья? — сказала я, глядя на его шапку, ведь я всё ещё не видела его лица.

И тут я поняла, что шапка на голове моего собеседника это мой собственный, хотя и изрядно потертый носок, исчезнувший пару месяцев назад. Синий, с оранжевой цаплей.

Он обернулся, и стало совершенно очевидно, что мой собеседник вовсе не человек — у него было не лицо, а мордочка, нечто среднее между кошачьей и выдровской, или как там ее называют. Выдрячьей? Выдрошной?

— Ты ментально находишься в ином спектре ноосферы, что не позволяет тебе на достаточном уровне поддерживать нашу беседу, — заявил выдрокош. Хотя, возможно, и кошковыдр.

Его слова меня задели достаточно для того, чтобы я разозлилась:

— А у вас на голове — мой носок! — после чего я одним движением сорвала его с головы существа.

И тут мой собеседник упал на пол. Я отскочила, сжимая носок в руке. Это, конечно же, был не любимый амстердамский, таких синих я могла накупить сколько угодно в палатке хиппи на местном рынке, но сам факт того, что меня поучал выдрокош с моим же носком на голове, возмущал! Через мгновение я поняла, что мой собеседник жалобно шипит, к тому же он запутался в своей хламиде как в смирительной рубашке.

— Что здесь происходит? — растерялась я.

Выдрокош продолжал возиться на полу, пытаясь выпутаться из своего одеяния, вращая глазами и издавая душераздирающие звуки, похожие на шипение радио, которое не может поймать сигнал станции.

Я посмотрела на синий носок в своей руке, украдкой огляделась по сторонам, и снова напялила носок на голову выдрокоша. Я малодушно планировала скрыться с места своего преступления, сделав всё “как было”.

Но как только носок оказался у выдрокоша на голове, он перестал шипеть и в его глазах появилось выражение, свойственное мыслящим существам.

— Никогда больше так не делай, — тихо проговорил он. 

— Как? Это просто носок! 

Выдрокош встал, поправил своё одеяние, и с достоинством выпрямился:

— По-первых, это не носок, как ты выразилась, а брейн. А во-вторых, для моего народа это жизненно необходимая вещь. Она позволяет нам совершать томук, а некоторым из нас, после многих лет определенных упражнений, становиться томуканами. Кстати, — спохватился он, и его короткие черные усы торжественно встопорщились, — я Брайниано, главный жрец храма.

— Что она позволяет вам совершать? — удивилась я. — Я ничего не понимаю.

— Это не удивительно, ведь у тебя нет брейна, — кивнул Брайниано и указал на дверь. — Я постараюсь говорить проще, пойдём.

И шурша своей хламидой по каменному полу, он направился к двери.

— Кстати, я Лена! — пробормотала я ему в спину и зачем-то добавила, — Марчендайзер.

Жрец никак на это не отреагировал.

Мы пошли к дверям через огромный зал. Я наконец смогла разглядеть роспись на стенах храма. На одном из рисунков существо, похожее на моего знакомого жреца, торжественно вручало носок другому существу. На другом за праздничным столом сидела группа существ в носках на голове. А еще там были портреты выдрокошей в носках полосатых, в горошек и в клеточку. Некоторым они даже шли. Портреты походили на иконы таинственных святых — существа на них изображались с закрытыми глазами и пальцем, касающимся рта на удлиненной мордочке. Ничего подобного я не могла себе представить, пытаясь разгадать загадку исчезающих после стирки носков. Нет, наверняка я всё ещё в Амстердаме. Говорила мне мама…

Мы вышли из дверей и оказались в помещении поменьше, здесь звучала тихая музыка, и пятеро выдрокошей стояли на голове как йоги, скрестив руки на груди и закрыв глаза. На них были серые трико и заправленные в них серые же рубахи. И носки на головах. Приглядевшись, я узнала ещё парочку своих давних пропаж, близнецы которых грустно лежали у меня дома в комоде.

Подойдя к ближайшему йогу, я вежливо поздоровалась. Не открывая глаз, тот поднес палец к губам, как бы говоря “тсс-с-с”. Я вспомнила фрески в главном зале и оглянулась на Брайниано. Он покачал головой и показал в дальний угол комнаты, где на полу лежали подушки.

— Монахам нельзя прерывать медитацию. Некоторым из них до просветления осталось всего несколько лет, — сказал он, когда мы уселись на подушки.

Тут я заинтересовалась:

— И что же с ними происходит, когда они достигают просветления?

Лицо жреца и правда будто просветлело, он вскочил и, подобрав полы своего одеяния, уселся в позу, в которой я узнала самакосану. То есть поперечный шпагат.

Я уважительно кивнула.

— Они прозревают глубочайшие тайны вселенной.— В голосе жреца слышался восторг.

— Всё это очень интересно. Но меня интересует красный носок. Или, как вы их называете, брейн.

Жрец уставился на меня, на его лице я считывала недовольство.

— Тайны вселенной, я сказал. Всякие парадоксальные вещи. Некоторые непросветленные, даже из наших братьев, начинают задавать вопросы совершенно другого уровня, например, “где моя капуста” или “кто выключил свет, когда я был в туалете”. На эти вопросы мы не знаем ответов.

— Мне нужен мой носок, — сказала я твердо. — И если вы мне его не отдадите, то я буду спрашивать у вас про капусту и туалет, а еще “Кто убил Кенни?”, “Кто виноват?” и “Что делать?”!

Брайниано тяжело вздохнул.

— Я знаю, где находится упомянутый тобой брейн. Он очень хорош. Он может стать основой для нашего брата, которому откроются тайны мультиверсума, над которыми мы бьемся много лет. Ты же понимаешь, что мы его не вернем?

— Вернете, — сказала я как можно более зловеще.

Мой собеседник смутился — он явно не привык общаться в таком тоне. Смущенный выдрокош на шпагате в носке на голую голову — расскажите мне, что вы видели что-то более странное, и я скажу что именно вы принимаете!

— Есть выход, — сказал он наконец. — Ты должна совершить подвиг.

— Имя мне — подвиг! — пафосно изрекла я.

— Нас было двенадцать посвященных, но вначале исчез самый гениальный из нас, затем еще трое, вчера и сегодня еще по одному и осталось только шестеро, включая меня. Мы не знаем, что с этим делать. Задача не похожа на научную. Такое ощущение, что она из того же ряда, что и задачи про капусту и про туалет, недоступные нашему пониманию. Ты должна найти наших братьев и рассказать нам, что же произошло. И тогда я отдам тебе бесценный алый брейн, способный пронзить сумрачную тьму неполного понимания!

Я осмотрелась и обнаружила, что убирались жрецы у себя нечасто. К дверям была протоптана тропинка из следов лап в слое пыли, а чуть в стороне — след, как будто там проползла гусеница. Ну, или протащили выдрокоша средней худобы, предположительно — просвещенного жреца, возможно, не одного.

Я кивнула Брайниано и, потянув за дверную кованую ручку, вышла из храма. Этот странный мир явил мне себя вечерней прохладой и мощеной булыжниками площадью, окруженной невысокими строениями причудливых форм. Самым высоким зданием на площади был храм, сложенный из белых камней.

У подножия храмовой лестницы толпились соотечественники Брайниано. Кто-то играл в грязи, кто-то выкрикивал нечто бессвязное, иные лежали, равнодушно пялясь в небо и мешая пройти. Кажется, все они были без головных уборов. Большинство выдрокошей были молоды, судя по росту и простодушным лицам. Я спустилась по лестнице. След, который я взяла внутри храма, терялся в этой мешанине из страждущих.

И тут ко мне подбежала, по-видимому, женщина в многоярусных юбках, с новеньким гольфом на голове, аккуратно намотанным в виде тюрбана. Она выдернула из толпы подростка и подтащила ко мне. Тот задумчиво доставал из носа козявки и рассматривал их.

— Драгоценная Госпожа, — пылко обратилась она ко мне, — Не найдется ли у вас брейна для моего сына? Он совсем уже взрослый, ему пора жениться и найти работу, но без брейна, как вы понимаете, все это невозможно.

Я покачала головой и машинально сунула руку в карман, проверяя на месте ли амстердамский носок. Мать грустно вздохнула, а я почувствовала, что у меня горят уши.

— Простите, — пробормотала я. 

И ретировалась к зданию неподалеку, вывеска с изображением дымящегося сосуда на котором наводила на мысль о том, что это заведение быстрого питания. А может, и медленного. Стены этого дома закруглялись, а крыша была в виде сплюснутой полусферы, так что весь он походил на приземистый гриб.

Я открыла круглую дверь и словно попала в курилку, какие раньше были в аэропортах. В табачном дыму я с трудом разглядела столы, за которыми сидели выдрокоши. Они курили кальян. На головах у каждого носок или был уложен замысловатым тюрбаном, или свисал набок, или стоял стоймя с помощью какой-то внутренней конструкции.

Все они выглядели неприступными, даже выдрокошки. А если точнее, то именно выдрокошки выглядели самыми суровыми. Их взгляд словно говорил мне: “иди отсюда, представительница цивилизации, существующей без дифференциации разумности по наличию носков!”.

В глубине кальянной я увидела существо, выглядящее не столь суровым. Я осторожно пробралась сквозь густой дым к его столику. Вблизи стало ясно, что этот выдрокош, в отличие от остальных, был одет попроще, как монахи. Он был укутан в потрепанную серую мантию, как в кокон, а старенький серый носок на голове дополнял его образ.

Он затянулся дымом и выдохнул его мне прямо в лицо.

— Что находится за храмом? — спросила я у него прямо.

— Если в храме находится вера, то за храмом должно быть безверие, — ответил мне выдрокош, растягивая слова. — И чем дальше ты удаляешься от храма, тем меньше веры.

— Я подозреваю, что туда уволокли вашего товарища!

— Если наш товарищ удалился от веры, то нам он больше не товарищ. — задумчиво произнес собеседник и пригорюнился.

— Как мне туда добраться? — я едва сдерживалась, чтобы не начать орать. Стало понятно, что «подвиг» в основном будет состоять из попыток общения.

— Просто перестань верить.

— А если я и так не верю?

— То ты уже там. Но не волнуйся: всегда есть куда падать ниже! — многозначительно поглядел на меня монах и снова забулькал кальяном.

В гневе я топнула ногой. И вдруг пол подо мной провалился и через несколько долгих секунд полета я упала в дурно пахнущую воду.

 

На стенах мерцали зеленоватые рисунки. Выбравшись из канавы, я пригляделась: на рисунках выдрокоши в брейнах с копьями бегали за выдрокошами без брейнов. Тоннель, в котором я оказалась, был слабо освещен краской, которой были сделаны петроглифы на стенах, и я, мокрая и воняющая болотом, побрела вдоль канавы куда-то вперед, размышляя о судьбах народов. 

Я представила себе доисторического зверька, который первым нашел носок, попавший в этот мир волей случая и пространственных флуктуаций, и напялил его на голову. Интересно, в каких целях он использовал свои новые возможности? Проник в структуры власти, сочинив парочку сонетов для усатой дочери вождя? Или открыл первый ипотечный банк? 

Я так задумалась, что чуть было не прошла мимо пещеры. Вход в нее был настолько низким, что мне пришлось нагнуться. Внутри пещеры стояли ящики и корзины с каким-то добром, а свечи на полу освещали выдрокошей, безмолвно стоявших на голове в ожидании просветления. Романтично.

Я пересчитала монахов - пятеро. Но, кажется, пропавших должно быть шестеро. На одной из стен было протянуто несколько веревок с прикрепленными к ним рисунками и схемами. Я хотела подойти поближе, чтобы рассмотреть их, но тут сзади кто-то ударил меня по голове и скрутил мне руки. После короткого и бестолкового сопротивления я оказалась сидящей на полу со связанными за спиной руками и сожалением о том, что так и не освоила рукопашный бой.

Напротив меня сидел выдрокош. Как и монахи, он был одет в серую хламиду, но брейн на его голове был дырявым как решето. Он улыбнулся:

— Ты пришла сама, очень хорошо. Знаешь, запах мира, который дарит нам брейны, я слышу уже несколько часов.

Я промолчала, проверяя крепость веревок. 

— Меня зовут Безумный Томукан. Это меня ты ищешь, — объяснил радостно выдрокош в дырявом носке.

— Ты меня убьешь? — поинтересовалась я.

Его лицо мгновенно из обманчиво доброжелательного сделалось зловещим. 

— Да что ты знаешь о смерти, чужачка? Жизнь — это годы медитаций в бесконечном стремлении к точке подлинной смерти. И я ее уже миновал. Все адепты нашего культа обязаны уходить в великое ничто в тот момент, когда приходит конец нашим брейнам. Но умереть не так просто и я решил заглянуть за эту черту, — он дотронулся до своей макушки, где сквозь дырявый носок торчала серая шерсть.

— Вы стоите на голове и поэтому…

— Все верно, — Безумный Томукан подмигнул мне. — Стертый носок помогает просветлению. Но дырявый позволяет подняться столь высоко, что нормы морали остаются глубоко внизу!

— Мы изучили механизм взаимодействия наших миров, — добавил он, — и пришли к выводу, что нам нужен носитель. Кажется, у вас говорят, что в ногах нет правды, но на самом деле она именно в них! 

Безумец расхохотался.

— Твой брейн… Он прекрасен! — сказала я, импровизируя. — Видно, что брейн и новым был хорош, но теперь он достиг истинного совершенства!

Если честно, черные мужские носки, протертые на пятках, никогда не вызывали у меня восторга. Хотя было время, когда я с азартом выслеживала их по своей квартире каждую субботу. Но сейчас было не время для правды.

— Ты действительно так считаешь? — удивился Томукан. Было заметно, что мое внимание ему приятно. — Хочешь его… Потрогать?

Всех гениев подводит их невероятная самоуверенность. Когда Безумный Томукан развязал мне руки, я моментально сдернула носок с его головы. Он замычал, глупо улыбнулся и принялся жевать свой рукав. В этом мире все держалось на носках, возможно, агрессия тоже как-то связана с целостностью брейна? С сожалением я достала красный носок из кармана джинсов, и надела его на голову безумцу. Он моментально пришел в себя и схватился за голову.

— Это чудовищно! Что я наделал! Нарушил все обеты!

Ни до, ни после этого я не видела, чтобы живое существо двигалось столь быстро. Томукан словно перетекал в пространстве — я едва успела пару раз моргнуть, как он сорвал дырявые брейны со всех остальных монахов. А потом он упал передо мной на колени и стащил красный носок со своей головы, протягивая его мне. В его глазах я видела угасающую искру разума. 

 

— Вы сами нашли алый брейн, — глухо сказал Брайниано. За его спиной жрецы с покрытой головой уводили простоволосых жрецов. — Но признаюсь, после того, как отступники стерли в пыль свои брейны, я прошу вас не забирать его. 

 

Выбравшись из стиральной машинки, я ощутила себя дурой. Столько сил потрачено, а не только не удалось вернуть любимый носок, но еще и пришлось отдать его пару! Раздался стук в дверь. Я открыла не спрашивая. За порогом стоял смущенный Михаил, в руках он держал сверток.

— Лена, ты так переживала по поводу носков, что я не выдержал. Не уверен насчет размера…

Я бесцеремонно забрала сверток и закрыла дверь перед его носом. Разорвав оберточную бумагу, я обнаружила внутри пару потрясающе оранжевых, с изящной голубой полоской, носков. Я представила Михаила с таким носком на голове и рассмеялась. Судя по всему, сохраненную на торжественный случай бутылку кьянти все-таки придется открыть сегодня.

И, скорее всего, пить ее я буду не в одиночестве.