Венера

Савелий был влюблен в Венеру Боттичелли. 

Она появилась в его жизни внезапно, волей случая, которому обычно сопутствует простая человеческая безалаберность, а чаще корысть. Мать Савелия, женщина крупная, зычная, ежедневно, с большим усилием затянув себя в белый халат, ставила клизмы в местном родильном доме. Ни о каком искусстве здесь и речи быть не могло. Поэтому можно легко представить ее досаду, когда вместо выписанных с большим трудом детективных романов Джеймса Хедли Чейза, на почте она получила блестящий глянцем альбом, знакомящий неискушенного обывателя с жизнью и творчеством Сандро Боттичелли. Скандалила мать Савелия тогда громко, но безуспешно. Почтальонша Людочка, в сумке которой уже бережно были перехвачены бечевкой три увлекательных детектива, стойко держала удар. 

Вечером рассерженно хлопнула входная дверь, предупреждая Савелия, что сегодня привычной оплеухой дело не обойдется. Мать с силой закинула альбом в сервант, где уже надеялись на чужие юбилеи дешевый комплект постельного белья и коробка конфет «Птичье молоко». Савелий, втянув голову в плечи, зажмурившись, отсчитывал тяжелые шаги матери.
На следующий день он, вернувшись из школы и ожидая пока прозрачный с жирными пятнами бульон на плите не закружит омерзительную луковицу в кастрюле, с любопытством заглянул в сервант. Через десять минут бульон неистово кипел на второй снизу конфорке, а Савелий в легком ознобе терял голову на пятнадцатой странице. Своими безмятежными карими глазами Венера сообщала мальчику, что ни одна женщина из плоти и крови отныне никогда не завладеет им. 

Шли годы, Савелий оставался верен своей личной богине с пятнадцатой страницы. Насмешки и тычки с задней парты мало волновали его. Сгорбив спину так, что худые лопатки норовили прорезать синюю курточку школьной формы, Савелий выводил лодочки карих глаз на полях своих тетрадей. А вечером шептал Венере стихи, нежно гладил волосы пальцем и ждал ночи, когда можно будет во сне протянуть руку и помочь ей сделать шаг навстречу, навсегда оставив холодный перламутр раковины. 

В шестнадцать лет им на время бесстыжим образом завладела обнаженная развратная девица, лежащая на голубой подушке. Щели ее синих глаз, так небрежно нарисованные Амедео Модильяни, обещали исполнить самые стыдные желания. Он каялся каждый вечер, стоял на коленях, молил о прощении, твердил, что это в последний раз, но карандаш в тетради продолжал упорно рисовать манящие изгибы сочного тела разлучницы. Развязка наступила скоро, сразу после особенно непристойной сцены в запертой на ключ комнате. Раскрасневшийся Савелий увидел как, ярко блеснув, покатились слезы из карих любимых глаз. Накрыла лавина стыда и сорвались с губ клятвы верности, а девица, шепчущая непристойности, была вышвырнута в мусоропровод. И все пошло по прежнему — чистая безгрешная любовь опять царила в комнате Савелия.
Он как-то и не заметил, что умерла мать. Теперь на стенах в квартире не осталось ни одного пустого места. Мягким светом лучились бесчисленные карие глаза, ни на секунду не оставляя Савелия одного. Ему было тридцать два и служил он в краеведческом музее младшим научным сотрудником. Невысокий  и уже сильно лысеющий, с плохой осанкой и большими очками на худом лице, Савелий мало говорил, был исполнителен в просьбах начальства, аккуратен в делах и все еще совершенно не интересовался земными женщинами. Эта его досадная особенность разбила немало надежд музейных дам. Большие броши первое время томно вздымались при встрече с Савелием в прохладных коридорах. А позже нервно шептались, поскрипывая старым паркетом. Он же спешил домой. Каждый вечер аккуратной стопкой на кресле высились пиджак, брюки, белая рубашка и галстук, рядом стояли портфель и начищенные ботинки, а в них пара длинных серых носков. Обнаженный Савелий сидел за столом на кухне ночи напролет, поглаживая пальцем длинные волосы на пятнадцатой странице. 

Уже и не вспомнить как все изменилось. Но внезапно голос ее, раньше такой желанный, теперь мигренью бил в висок, не замолкая ни на секунду. Давно нельзя было различить слов. Омерзительный звук — то тонкий писк, то толстый бас — рикошетил в голове, эхом бил в лоб, а потом в затылок. Карие глаза водили нестерпимые хороводы. Все чаще по утрам Савелий находил себя на холодном полу коридора в луже мочи и пота. Калейдоскопом собирались ночные сцены. Зеркало дрожало от гримас, они рвали лицо. Яркими фейерверками сыпали вокруг карие глаза. Он маленький и ничтожный барахтался под ними, задыхаясь от судорог. Когда Савелий хотел бежать, Венера тысячеглазой змеей обвивалась вокруг его худого тела. Он падал, пытался ползти, она ногтями впивалась в голову. Хрустели кости, мозг струился по лицу, оставляя тошнотворно-сладкий привкус на губах. 

Утром притихшая Венера заботливо следила, как аккуратно Савелий заправляет белую рубашку в брюки. Он, пошатываясь, чувствовал на спине под мокрой рубашкой пару больших карих глаз. Яркий свет улицы болью пульсировал в левом виске.
Савелию было сорок два, когда все закончилось. Ночь еще не успела остыть. Звезды подмигивали полной луне, а она, изумленно смотрела карими глазами на обнаженного мужчину, что бежал вдоль заснувшей дороги, по клумбам пушистых осенних цветов в парке, вниз по ступеням к широкому берегу. За ним мягко шуршала, извиваясь лентой, гигантская змея. Савелий не слышал как вскрикнула вода, не знал, что  холод окутал ступни, щиколотки, добрался до груди. Руками он молотил по воде, разрывая ее прозрачное тело. Вдруг змея, прищурившись, нырнула под Савелия и пустила свои кольца вокруг его дрожащего синего тела. Голова к голове они закружились в водовороте, опускаясь на мягкое илистое дно, подсвеченное мерцанием карих глаз.