Напополам

Дождь не лился — сыпался противной водяной крошкой, густо сыпался. Мокрая мостовая поблёскивала, как чешуя неведомого зверя. Издалека донёсся звон: часы на здании ратуши отбивали три пополудни. 

Бася почувствовала, что ноги ослабели, и тронула мокрую кирпичную стену ладонью. Постояла так с минуту, вдохнула глубоко. Выдохнула с усилием. Хватит, отгорело. Вы, пани Бася, теперь вдова и несите вдовью долю достойно.

Пани вдове было двадцать лет от роду. Год назад воспитанная в корпусе родовитых девиц сирота на благотворительном балу встретила гвардейского поручика. Обоих закружило, понесло... Через месяц после венчания началась война. Ещё через неделю Бася по одному разогнула пальцы, которыми вцепилась в доломан Януша, в последний раз прильнула щекой к жёстким шнурам на груди и осталась на главной площади Желявска в толпе других гвардейских жён — недоумевать.

Пять месяцев подряд молоденькая пани просматривала до последней строчки газеты, вздрагивала от шума шагов на лестнице, бегала к почтовому ящику. И получила, наконец, короткое, сухое письмо: «Поручик Януш Летинский... принял геройскую смерть... честь и славу...» Бася читала письмо, складывала лист, разворачивала и вновь читала — до утра. Пока не осознала, что Януш, её Януш, её муж, и мир, и бог уже зарыт в землю. Навсегда, насовсем, никогда...

 

Вчера Бася выскребла из кошелька последние злотые. Пересчитала. Месяц скромной жизни — вот и всё, что осталось от продажи жалких Басиных драгоценностей: гранатовых серёжек, нитки жемчуга, маминой броши. Был ещё Янушев портсигар, но с ним Бася расстаться не решалась.

Кухонный шкаф зиял пустотой — скромные припасы обычно подходили к концу все разом. Ничего не поделаешь — сегодня злотых станет ещё меньше. Бася положила в корзинку кошелёк, приладила шляпку перед зеркалом. Ох, похудела пани Летинская...

Городской рынок даже в самые тяжкие дни гомонил, не унимался. Бойкие крестьянки, закутанные по нынешним временам чёрт-те во что, нахваливали птицу, молоко, рыбу. Бесстыдно хвалили сами себя горки краснощёких яблок, чернильно-синих баклажанов, молочно-жёлтых груш. Бася, скользнув по пёстрому великолепию взглядом, побрела мимо — на дальнем краю рынка торговали подвядшими овощами, добытыми из армейских припасов крупами, слежавшимся чаем. Путь к дешёвым рядам проходил мимо прилавков с тканями, кружевами, вышивками. Расположились там в последнее время и горожане с остатками фарфора, мехов, столового серебра — в стремительно нищающем Желявске каждый кормился как мог — кто умением, а кто и былым достоянием.

Обычно Бася здесь не задерживалась — какие ей теперь кружева — но сегодня что-то царапнуло взгляд, заставило задержаться. Бася остановилась, посмотрела на разложенные приметы уютного бытья и застыла. За прилавком сутулилась пани Роговская — классная дама из корпуса родовитых девиц. Пани Роговская и раньше не отличалась внушительными формами, а теперь совсем скукожилась, поседела, потемнела лицом. Вышитые салфетки разглаживали не руки, а сморщенные птичьи лапки.

Бася приблизилась, сгорая от стыда. 

— Здравствуйте, ясна пани.

В годы Басиного пребывания в корпусе пани Роговская её не слишком-то жаловала, выделяя похвалами блестящих учениц, которые схватывали на лету премудрости арифметики и не стеснялись громко отвечать. Прилежная, но тихая и застенчивая девица в любимицах классной дамы не ходила.

— Вы ли это, Басенька? Здравствуйте... — Пани Роговская смутилась не меньше бывшей ученицы.

Бася не стала расспрашивать, как та здесь оказалась. Попросту купила на все деньги вышитых салфеток, попрощалась и отправилась домой. По дороге она заметила объявление...

 

Бася убрала руку от стены, тряхнула головой и огляделась. Оказывается, нужный дом вот он, за кованым заборчиком. И вывеска кованая, не крикливая, но дорогая, основательная. «Ломбард».

Бася поднялась на крыльцо, потянула к себе дверь, и там, за ней, что-то успокаивающе звякнуло — и не колокольчик, и не стекло, непонятное. Бася шагнула в тёплую полутьму и заморгала. Подняла вуаль на шляпке.

— Добрый день, пани. Что вам угодно? — спросил её из-за конторки усатый, гладко причёсанный, похожий на жука тип.

— Я... Я хотела... — Бася смутилась и залепетала.

Машина походила на фотографический аппарат в ателье, только большой, и мерно гудела. Бася устроилась на стуле, сложила руки на коленях и попыталась унять лёгкое беспокойство. Всё ведь правильно. Теперь она рассчитается с квартирной хозяйкой, и с молочником, и с зеленщиком. И сможет протянуть какое-то время, пока не найдёт работу. Зачем ей теперь верность, без Януша? Куда её девать, кому хранить и для кого?

***

— Иди сюда, дорогой.

У супружницы очередной каприз. Найдёт же время, мать её. Цепляю на физиономию деловое выражение — актёр я, в конце концов, или хрен в стакане? Стучу пальцем по циферблату часов.

— Опаздываю на репетицию, лапуля.

— Ничего, Горохов подождёт, — изрекает супружница безапелляционно. Убил бы. Собственными руками.

Горохов — это режиссёр. Он бы, конечно, подождал. Ещё бы: не простого актёришку снимает, а единственного зятя министра культуры. Правда, Горохов к сегодняшней репетиции отношения не имеет.

— Что случилось, дорогая?

— Я купила новый эликсир. Выпей залпом. — Смотрит безмятежно, гадина. Белоснежно улыбается.

Сколько же сраных эликсиров эта сучка влила в меня за год семейной жизни?.. В прошлый раз был суррогат супружеской любви. Мучился два месяца, пока преодолел. Меня замутило.

— Что за эликсир? — буркнул я.

— Настоящая верность, дорогой. Смотри какой прекрасный донор, я взяла фотографию.

На снимке мелкая чернявая лахудра, лупоглазая и кучерявая как спаниель.

Хреновы ломбарды, понастроили их на каждом углу. Одна реклама чего стоит: «В нашем мире эти качества — редкость». Мать их.

— Лапуля, я тебе и так верен. Ты же знаешь.

— Знаю, дорогой. Но я же всё равно ревную. Пей.

Запустить бы этой склянкой в угол, вдребезги. Или выплеснуть — прямо в лощёную... нет, не морду. А-ри-сто-кра-ти-чес-кое лицо. Ладно, что бы там ни было у неё с лицом — не вылить мне эту склянку и не выбросить. Если нехер с тебя взять — должен быть послушный зять.

Проглатываю посланца из чёрт знает какого средневековья. Подавив отрыжку, целую супружницу в щёчку и выскакиваю на лестницу.

Репетиция, несмотря на эликсир, проходит успешно. Антураж шикарный — настоящий траходром. Партнёрша тоже на уровне.

— Прикинь, — говорю после третьего, затяжного, акта. — Моя стерва заставила глотнуть эликсир верности.

— А как же ты тогда... со мной?

— А так, — меня внезапно разбирает хохот. — У меня, по ходу, иммунитет.

***

— Пани позволит проводить её?

Хорунжий, протянувший руку к Басиной корзинке, нахален и хорош собой. Корзинка тяжёлая. Бася передаёт её навязчивому провожатому, идёт к дому, принуждённо отвечая на вопросы и кусая губы от неловкости. Хорунжий разливается соловьём, напоминает о военных тяготах, сетует на одиночество и тоску без нежности. Что он знает о тоске и одиночестве...

— Пани Бася, окажите честь, поужинайте со мной сегодня, — едва не поёт хорунжий.

В конце концов, почему бы и нет? Возможно, с этим весёлым нахалом и ей удастся отогреться, ожить, улыбнуться. Пани согласна. Пан хорунжий заедет за ней вечером.

Ближе к ночи хмельной хорунжий ловит извозчика, доставляет Басю из ресторана домой и перемежает комплименты, объятия, слова о тоске и теплоте. Он провожает пани до квартиры, потом до спальни и растворяется на рассвете.

Бася просыпается на мокрой подушке, весь день она спешно ходит мимо зеркала, чтобы не встретиться взглядом с тем чудовищем, которое непременно там отразится. Через пару дней хорунжий вновь приглашает её на ужин, теперь уже как старый знакомый. И вновь исчезает на рассвете из спальни... Затем полк уходит из Желявска, вместо него прибывает новый, и в нём тоже находится тоскующий без нежности офицер.

Выкупить заложенную верность Басе так и не удалось — она едва сводила концы с концами, перебиваясь то шитьём, то стиркой. Ну, а без верности — что остаётся женщине молодой, красивой и одинокой? Портупей-прапорщик, ещё один хорунжий, секунд-майор... Единственное утешение, которое оставалось после каждого романа — его героя Бася больше никогда не увидит.

Когда молочник и зеленщик прекратили отпускать провизию в кредит, стало ясно: очередной визит в ломбард не за горами.

Можно было доехать на конке, но Бася предпочла сэкономить и пошла пешком. Ветерок теребил пыльные резные листья клёнов, нёс по улице бумажную шелупонь, трепал края дамских юбок и чудом сохранившуюся с довоенных времён афишу на здании театра. «Императрица», в который раз прочитала Бася надпись, давным-давно выученную наизусть. Вздохнула тихонько. Два года войны обескровили Пановию. Город опустел и будто бы осунулся. Ушла налаженность, а вместе с ней покой, безопасность, надежда на завтрашний день. Ушёл Януш — навсегда. И счастье тоже ушло — за компанию, походя.

Бася брела к ломбарду и стеснялась своего потрёпанного вида. На перчатке пусть незаметная, но штопка. Туфельки начищенные, но уже явственно потёртые. Шляпка у Баси последняя и не очень-то подходит к платью... Ничего. Ещё чуть-чуть, и стесняться она перестанет. Басю передёрнуло, накатила брезгливость напополам с отвращением к себе. Она перекрестилась наскоро и поспешила дальше.

Вновь что-то мелодично звякнуло за дверью. Бася освоилась в полутьме, пригляделась, и похожий на жука служащий, как и в прошлый раз, поздоровался и спросил:

— Добрый день, пани. Что вам угодно?

Перед машиной Басю пробрала дрожь. Что будет, если и дальше ничего не выйдет с работой? Что придётся продать в следующий раз? Пусть ей уже не нужно благородство — на кривой дорожке толку от него мало... Но с чем ещё придётся расстаться?

***

После премьеры мы с Жекой нафуршетились — из кинозального буфета дёрнули в бар, потом в другой. Там приятель и предложил по бабцам. Знает, сказал, двух подходящих.

— Ты чего? — оторопел Жека, когда я отказался. — Сдурел? Шикарные тёлки.

Послал я его в пешую эротическую, и настроение выпивать в момент пропало. Стыдно сказать, от девиц меня теперь воротит, уже четвёртый месяц. «Посткоитальный синдром», — с умным видом объяснил Горохов, когда я выпинал с его дачи двух специалисток по оральной части.

Вот тебе и иммунитет. Хремунитет.

С Жекой мы расплевались, и домой я прибыл основательно подшофе.

— Иди сюда, дорогой! У меня для тебя кое-что есть!

Чтоб тебе онеметь, дорогая! Как всегда, в самый подходящий момент.

— Что у тебя есть, л-лапуля?

— Эликсир, дорогой. Настоящее благородство.

И улыбается, сволочь. Одно другого не легче. Блядоротства мне только не хватало.

— На хрена мне оно?

— Дорогой, ты у меня грубоват. Это не твоя вина, конечно, это недосмотр твоих родителей. Откуда они там, из Рязани, да? Ну вот. Тебе нужно добавить хороших манер. 

То, что мои рязанские родители музейные работники, в голове у супружницы не отложилось. Оба кандидаты исторических наук. И досматривали они за политесом старательней драгоценного тестя, чтоб он был здоров. Зато при всяком удобном случае упоминается, что родом они из провинции.

Родители надеялись, что из меня получится серьёзный драматический актёр. Ромео, Гамлет... Макбет, наконец. Как же... Оказалось, что у меня идеальный типаж для ролей многожёнца или сутенёра. В одном из этих двух амплуа моя морда регулярно и светится — министерского зятя снимают чаще, чем шлюху.

Делать нечего, глотаю очередной атавизм. Ох, и дрянь...

— Откуда это? — интересуюсь я, отрыгнув.

— Тот же донор, дорогой.

Вот оно что. Чернявая замухрышка из... из...

— Из какой помойки?

— Девушка живёт в каком-то отсталом параллельном мире. Поставщик говорил, как он называется, но я забыла. Да и какая разница?

— И что там, в этом отсталом?

— Ой, там ужасно, дорогой. Голод, нищета, убийства. По-моему, даже война. Зато у жителей ещё сохранились древние качества. Настоящие раритеты. 

Раритеты ей, сучке, хренитеты. Мало того, что муж смазливый и послушный — нужно перед подружками выпендриться. Смотрите, мол, на моего кобелька, комнатного. Гарантированно верный сучий сын и такой благородный!

Два года назад мы столкнулись на богемном сборище. Про министерскую дочь давно шла молва: кавалеров меняет быстро, отличившихся премирует ролями. Познакомиться с ней мечтал каждый статист. Вот и я решил попробовать... Несмотря на отсутствие особого старания, удалось, и роль в сериале мне дали. Через пару месяцев дочь-самого-министра настоятельно предложила пожениться. Я рассудил, что хранить остатки невинности, если уже скурвился, не имеет смысла. Какого чёрта прозябать в безвестности и безденежье, когда хорошие роли и успех — вот они, под юбкой. Вот я и согласился.

***

Ветер по-осеннему разгулялся — завертел флюгерами, пригнул к земле старые клёны, завыл. Бася развешивала на верёвке мокрые простыни, которые норовили то хлопнуть по лицу, то вырваться из рук.

— Ах ты ж пся крев! — высказалась Бася в ответ на очередной хлопок.

Выручить за благородство удалось немного. Спустя пару месяцев деньги растаяли, а более доходной работы, чем стирка, Бася так и не нашла. Из квартиры исчезли последние безделушки, изящная мебель, книги. Портсигар Януша тоже исчез. Сгинула, в конце концов, и сама квартира, где они с Янушем жили. Сначала Бася перебралась в затхлую однокомнатную клетушку за площадью, а вскорости съехала в расположенную на окраине комнатёнку. За которую снова нечем было платить... Бася поднялась по лестнице, толкнула дверь плечом. Войдя, поставила таз и, не раздеваясь, упала на кровать. Осточертело! Как же осточертело всё — и война, и нищета, и стирка эта бесконечная и почти бессмысленная. Хоть на панель иди. Или — в ломбард.

Бася перевернулась на спину и уставилась в потолок. Так... Что там у неё ещё осталось? Доброта осталась. Много за неё не дадут. Образование какое-никакое. Его в ломбарде вообще не принимают. Хороший вкус остался — Бася и сейчас нюхом чуяла вульгарность, вмиг замечала диссонанс, безошибочно определяла меру. Вкус в ломбарде берут. И платят за него неплохо. И Басе он уже ни к чему... Что ж, выходит — прости-прощай, хороший вкус.

***

Началось с того, что я выключил бокс. Как только наш отправил этого африканца в нокдаун — взял и выключил. И застыл ошарашенный. Словно это не я мордобой смотреть не стал, а кто-то другой. Пару недель назад выбросил в мусорку роман про попаданцев. Потом, на съёмках, когда Жека залез под юбку статистке, хлестнул его по щеке. Наотмашь. Жека потом полчаса от удивления заикался.

Чем дальше — тем чудесатее. На днях жёнушка в очередной раз изложила тошнотворные инструкции по выводу её драгоценной особы в свет. Как водится, я поулыбался, покивал, ругнулся про себя и вдруг сообразил: а ведь холёная и зажравшаяся министерская дочь, по сути, нищая и одинокая. Нет у неё ни друзей, ни близких, ни даже дела по душе — одно притворство только и есть. Да неужели она совсем не знала настоящей любви, раз купилась на мою игру без огонька? А если приобрела меня сознательно — насколько же надо не ценить самое себя...

Ко всему прочему, я стал видеть сны. И в них — миниатюрную тоненькую брюнетку с большущими синими глазами и крупными чёрными кудрями, падающими на плечи.

Я даже не сразу понял, что эта девчушка и есть та самая лупоглазая лахудра, донор из отсталого мира. А когда, наконец, понял, долго не мог прийти в себя.

Дальше — больше. Мне вдруг стало противно, а потом и стыдно участвовать в семейственном фарсе. Чего ради надувать этот мыльный пузырь? Ради славы, денег? С деньгами хорошо, но на тот свет я их не заберу. И в зеркало, когда бреюсь, смотрю не на славу, а на собственную физию. И жена была бы наверняка счастливее с кем-то другим. С тем, кто хотя бы доволен положением вещей. Вывод напрашивался очевидный — нужно разводиться. Так будет правильно. По-настоящему благо...

И тут меня будто ужалило. Благородно, значит? В полном соответствии с гарантированным эликсиром? Выходит, потреблённый месяц назад хороший вкус, в придачу к благородству и верности, меня всё же добил. По здравому рассуждению получалось — хвалёный иммунитет закончился. Значит, это всё эликсиры. И теперь я расту духовно и наслаждаюсь гармонией с миром и самим собой. А как же тогда настоящая владелица благородства? Та, которая донор хорошего вкуса, верности...

Не додумав, я отправился прямиком в ближайший ломбард.

— Есть толерантность, — принялся нахваливать товар менеджер, едва я переступил порог. — Принципиальность, преданность, альтруизм...

— Не интересует, — прервал я и протянул изъятую у благоверной фотографию. — Это ваша клиентка?

— Наша, — подтвердил менеджер, справившись в базе. — Страна Пановия, четвёртая альтернатива. Бася Летинская, из дворян, вдова. Товар высшего качества, правда, у неё мало уже что осталось. Если желаете, есть другие доноры из того же мира. Вот, скажем...

— Не желаю, — вновь прервал я. — Как туда попасть?

— Куда «туда»? — ошеломлённо переспросил менеджер. — В Пановию? Зачем вам? Тур стоит огромных денег!

Забавно. Огромные деньги, гонорар за последнюю роль.

— Я там кое-кому задолжал. А долги, знаете ли, надо платить. Хотя обязательность в нашем мире и несколько устарела.

Через три недели я высадился из мудрёного вида фуникулёра на задний двор приземистого сооружения, огороженного кованым забором.

— Извлекайте, — взял я за грудки прилизанного усатого субъекта, похожего на древесного жука. — Верность, любовь, благородство, вкус — всё разом. Не поняли? Что ж тут непонятного, я хочу отдать долг. Дайте-ка мне адрес вот этой особы.

***

На кухне резко пахло яблоками и корицей. В столовой — кофе. И даже книги в библиотеке пахли — бумагой, краской, клеем. Бася усмехнулась. Похоже, ей теперь в собственном доме не найти места без навязчивых запахов. В гостиной Бася открыла на минутку окно, положила на поясницу ладони и, встав на цыпочки, вдохнула морозный воздух. Вечерело. На Желявск наплыли вуалево-прозрачные сумерки, какие бывают только в январе, на изломе зимы. Скоро Януш придёт.

Впервые он пришёл пять лет назад, Бася ещё не знала тогда, что это Януш. Так же, как и сейчас не знала его настоящего имени.

Бася в тот вечер вновь упала на кровать, не раздеваясь, и лежала без сил. Ныла спина, саднили руки, на душе скребли кошки. В дверь стукнули. Видать, снова хозяин за квартплатой. Бася кое-как поднялась, отворила.

На пороге стоял смущённый молодой человек, одетый не по-здешнему. Он смотрел на Басю, молчал и дышал прерывисто. Высокий, плечистый, ясноглазый. Неуловимо похожий на...

— Вы кто? — оборвала Бася воспоминание.

— Пани Летинская, вы меня не знаете, — торопливо заговорил незнакомец, будто боялся, что она его выставит, не позволив досказать до конца. — Я хочу вернуть то, что принадлежит вам. Верность, благородство, вкус... В эликсирах.

— Вернуть? Мне? Зачем? — встревожилась Бася.

— Понимаете, они как бы... как бы они... — незнакомец явственно смутился и запутался в словах. — Мне как бы не принадлежат. Они ваши, по праву. 

— Откуда они у вас? — пролепетала Бася.

— Откуда... — незнакомец утёр носовым платком пробившую лоб испарину. — Я их купил. Вернее, мне их купили. Верность, потом благородство, за ним хороший вкус. Я принёс вам всё это, вот здесь, взгляните.

Незнакомец растерянно захлопал себя по карманам, затем извлёк из внутреннего перетянутый тесьмой шёлковый узелок и стал торопливо развязывать.

— Вот же они, — бормотал гость. — Этот тип из ломбарда клялся, что извлёк почти без потерь. Я заставил его наклеить этикетки. Благородство, верность, так... Возьмите пани, теперь это снова ваше.

Бася замерла. Подняла на гостя глаза. Покраснела от неловкости.

— Я подумала, — медленно, не отводя взгляда, сказала она, — что мы... что мы с вами могли бы... — она осеклась.

— Что? — подался вперёд незнакомец и вдруг осторожно взял Басю за локти. — Что бы мы с вами могли?

Бася закрыла глаза.

— Могли бы выпить, — сказала она тихо, едва слышно, — эти эликсиры вместе. Напополам.