Па

Мы сидим в больничном дворе под раскидистой вербой. Вокруг светлеет почти сухой овал изнывающего от пара асфальта. Серый летний ливень молотит по скамейкам, собирая лужи, пузыря потоки вокруг дерева. Здесь что-то вроде шалаша. В нем так уютно, что я забываю прошедший день. Молчу под шум. Примета из детства — если пузыри большие, значит дождь надолго. Слышу, как Па тихонько похрапывает.

— А была еще зима, — заявляет он, проснувшись.

Съёживается, потирает тощие колени. Я достаю из пакета пиджак, там еще нахожу яблоко. Мы разъедаем его пополам. Разделить у него сразу не получается, дрожь мешает. Он с завистью смотрит на мои пальцы, что в две секунды разделяют фрукт. Подняв ему штанину, я растираю озябшую ногу со шрамом. Капли на вербе зависают на миг в кончике листа и спадают в лужи. Он поворачивает лысеющую голову, прищуривается. Редко, почти никогда, он так смотрит на меня. Кажется, что особенно видит, или что-то хочет сказать. Или уже сказал, забыв о чем хотел вначале. Так бывает с человеком, только что очнувшимся от глубокого сна. Я закуриваю, подпираю ладонью щеку:

— Па, расскажи дальше, ты про войну начал...

— Ну, ты пристал... Тогда мне ногу миной повредило, потому что я сам по ней стукнул. Как я мог не ударить? Она такая красивая была, с красной крышечкой. А я у них главарём был. И первый нашел...

— Так ты знал, что это мина?

— Мне, сына, шесть или семь было. Лежала в снегу, такая замерзшая... Знал, наверное, но ударил. Помню, как меня кто-то долго-долго нёс потом. А я видел сзади пацанов, сугробы черные... Мамка кричала и кровь мыла мою... Бинтовала тряпками.

Он перебирает пальцами, вздыхает:

— Дальше не буду... Когда мы домой в деревню поедем, а?

— Скоро. Наверное, завтра. Дождь кончается, слышишь? Ты что? Не плачь.

Третьего дня ему сделали небольшую операцию, но он об этом не помнит. Закон Рибо — у стариков слабеет короткая память, но они в подробностях помнят события далекого прошлого. Я заступил на дежурство с ним, сменил младшего брата, насмотревшись очередных вестей о разрушениях и жертвах дома.

Кляня опять себя за долгое отсутствие, отправил эсэмэску с куцыми, навязшими вопросами: «Ну, как ты? Расскажи, как дела?..» Ее ответ стегнул и вывернул во мне всё, что оставалось от дома в этом южном городе. Я знал — она человек неимоверной внутренней силы, и, конечно, сможет преодолеть многое ради чего-то, и до какого-то момента. Но я-то знал, какая она трусиха на самом деле. Как, сидя в прихожей, набирает на экране ответ дрожащими пальцами, а рядом, ошалев от взрывов, прижимает уши верный пудель. В длинной эсэмэске были ее вызов и обида, страх и просьба. И я все увидел ее глазами. Она писала: «Что тебе рассказать? Как нас ежедневно крушат? Как город стал гетто без воды и света? Мы спим в коридорах и не знаем проснемся ли. Выходим на улицу, не знаем дойдем ли на работу под минами. Себя спрашиваем — зачем мы здесь и за что нас пустили в расход? А в конце концов тебе задают вопрос — ты за кого? И ответ — за мир их не устраивает. Ты должен определиться “чью ты кровь будешь пить”. Ты даже в самом страшном сне не видел, что сейчас с нами. Всё закан... обстрел»

Со страхом, беспомощностью и яростью от невозможности прямо сейчас защитить, укрыть, избавить от страданий проходили последние дни. Всё это уже давно приходилось прятать от отца, как не самые нужные мысли для него в это время. О войне, о своем месте в ней, о том, на что я мог быть способен.

И все-таки, неожиданно для себя, я заговариваю об этом с отцом, почти сразу жалея о просьбе. Но он уже наклоняет голову, упирается взглядом в скрещенные пальцы. Немного поиграв ими, начинает рассказывать:

— Я был самым старшим в нашей ватаге. Из-за этого потом так все и получилось. Бегали мы по селу, искали, чего бы поесть. Могли найти в тех местах, где стояли итальянцы.

Мне не терпится:

—Па, а немцы были? Ты видел немцев в деревне?

— Были солдаты. Нам говорили, что это итальянцы. Таянцы. Стояли в деревне долго, а мне казалось, что они здесь всегда. Я помню, как мы всей бандой воевали с ними. Целью была, конечно, еда. Остатки с их столов — куски хлеба, забытые миски с тушенкой, печенье, кофе... Все эти богатства я делил поровну среди всех или их отбирали старшие. Съедали сразу, как только брали в руки. Иногда валялась всякая бытовая мелочь... Помню коробки с чем-то пахнущим, чего мы и названия не знали. Иногда, даже очки, бритвы и полотенца. Всё это прятали у трубы с дырками. Из нее ржавая вода текла. Там они умывались, возле леса.

Я делил всех пополам. Одни шли шуметь, — кричать в кустах и бросать камни, а потом утекать. Не далеко, дорогами, которые только мы знали. Вторые лежали в кустах возле того места, где таянцы обедали. Ждали, когда все отвлекутся на шум и можно будет подойти к столам.

— Па, а они могли стрелять по вам, или как-то вас наказать? Ну, как детей? Как они отвечали?

— Было... Иногда одиночными стреляли вверх. Да, долго и быстро быстро так по-своему чирикали. Руками в закатанной по локоть серой форме махали. А мы скоро поняли, что они так развлекают сами себя. Не поймали и не убили никого. Мамки нас пороли за эти войны. Пытались помешать туда бегать. А, пойди, угляди! Каждый день добудь еду, сготовь. А там скотина еще... Да без мужика... Папа, дед твой, четыре года с ранением в плену у немца был. А нас семеро. Знаешь, как мы в мае радовались, когда он пришел.

— Вы боялись?

— Потом уже нет...

— Па, давай не пойдем на ужин. Так тепло здесь. Не знаю, расскажи мне...

Мы с ним одни в больничном дворе. Опять начинает накрапывать дождик. Скоро ужин, но мне не хочется возвращаться в отделение с его запахами. Липы сладким ароматом утешают, и от дождевых капель парит асфальт.

июль. 2014 г.