«Я — пророк распада и пионер хаоса»
«Главное — это иметь плохой фотоаппарат»
Чем хуже техника, тем лучше искусство. Красивое, пригожее, выпестованное — это уже никого не интересует.»
Так звучало кредо чешского фотографа Мирослава Тихого. Человека неоднозначного, имеющего своё особое мировоззрение, не вписывающегося в «нормы» и воплощающего в себе все то, что оскорбляло политическую элиту небольшого городка, где он прожил всю жизнь.
Моё знакомство с личностью Тихого произошло через его фотографии, попавшиеся мне как-то на просторах сети. Чёрно-белые старые снимки с изображением женщин, их лиц, груди, рук, ног в каблучках, куда-то бегущих по лужам сразу привлекли моё внимание. В их абсолютном несовершенстве, царапинах, бромидовых пятнах, пересветах, смазанности и мягком смуфато мне виделась какая-то особая чувственность. Лица и тела изображенных женщин мягко перетекали в окружающее их пространство, их как будто обволакивал воздух, много воздуха. И, казалось, что вот-вот обнажённая женщина на фото наполнит грудь тем облачным, что клубится вокруг и задышит, оживёт.
Кто же он, чьи работы так сильно отличаются от фотографического идеала чистоты? Кто он, чьи снимки будто монохромная акварель, растёкшаяся под кистью мастера импрессиониста? Городской сумасшедший бомжеватого вида, чудак с самодельным аппаратом в руках, художник, вуйаерист?
Мирослава Тихого называют одним из странных фотографов современности. Несколько десятков лет подряд он фотографировал женщин на улицах и пляжах своего городка. Делал он это, в основном, незаметно для них самих. Поймав момент, он доставал из-под свитера свою странную камеру и молниеносно делал снимок, не глядя в видоискатель. Так он «успевал поймать ласточку в полёте». Это многое объясняет в фирменном стиле Тихого — слабоэкспонированные фотографии, мало четких, огромное количество негативов.
Свои самодельные фотоаппараты Тихий делал из всякого хлама и подручных средств: набора металлических деталей, в том числе жестяных банок, картона, увеличительных линз, которые он сам вырезал из оргстекла, а потом полировал пеплом от сигарет и зубной пастой.
Меня удивил этот факт. Хотелось понять как можно было снимать на такой самопальный аппарат и, главное, зачем? Может это эксперимент или желание отличаться от других фотографов своего времени?
«Чтобы понять настоящее, нужно заглянуть в прошлое». Что я и сделала. Познакомлю и вас с некоторыми кусочками биографии фотографа.
«Мирослав Тихий родился в 1926 году в небольшой чехословацкой деревеньке рядом с городком Кыйов в семье зажиточного закройщика одежды и дочери сельского старосты. Он начал рисовать еще в раннем детстве, а в 20 лет поступил в Пражскую Академию Искусств. Преподавательский состав считал его одним из лидеров в рисовании.
Но произошедший в 1948 г. политический переворот в корне изменил жизнь Мирослава».
Их дом национализировали. В академии начались гонения на профессоров и студентов, которые не поддержали коммунистическую власть в стране. Так же было запрещено работать с обнаженной натурой, якобы это отвлекало от строительства социализма. Вместо этого предлагалось рисовать рабочих в спецовках. После этого Тихий вообще перестал посещать академию.
«Тогда его отчислили и направили на воинскую службу в Словакию. После службы Тихий продолжил писать картины в духе Пикассо, Сезана и Матисса. Но так и не смирившийся с коммунистическим режимом и осуждающий власть, вскоре был арестован. Ему инкриминировали инакомыслие и подрывную деятельность».
Выйдя на свободу, Тихий не перестал чувствовать пристальное внимание к своему творчеству. Оно было не только от чиновников культуры, но и полиции. Каких-то перспектив ему теперь уже не светило, постоянной работы — тоже. Да и люди стали сторонится человека, который, не боясь никого, открыто критиковал власть. В итоге тотальный контроль привел Мирослава к серьезному психическому расстройству, мании преследования и творческому бессилию.
В 1960-х Мирослав Тихий перестал заботиться о своей внешности, окончательно потерял интерес к рисунку и живописи, начал заниматься фотографией. Он много пил, пренебрегая правилами приличия, ходил в лохмотьях, не стриг волосы, отпустил бороду и жил под открытым небом.
Когда он ходил по паркам и улицам города и украдкой фотографировал, милиция надеялась, что им представится возможность опять арестовать Мирослава из-за какого-то сексуального проступка. Но он никогда не приставал к женщинам и в целом не делал ничего такого, что подпадало под статью.
Отчаявшись, милиция обвинила его в нарушениях гигиены. Судебные эксперты указали и на причину. В одежде Тихого «со всей определенностью найдены две вши и кухонный таракан». На вопрос судьи, что он может сказать по этому пункту обвинения Мирослав ответил: «Призовите их в качестве свидетелей».
К 70-м годам Тихий провел в общей сложности восемь лет в тюрьмах и психиатрических клиниках. Власть рассматривала независимого Тихого как диссидента и пыталась держать не только под наблюдением, но и «нормализовать» его поведение.
В средине 70-х он снял себе небольшую каморку. Но жизнь под крышей мало что изменила. Тихий по-прежнему не особо заботился ни о своем быте, ни о внешнем виде. «Мыши — это мои сестры. Убивать их в мышеловках я не могу и хочу быть похоронен рядом с ними. — говорил Тихий. — Я — пророк распада и пионер хаоса, ибо только из хаоса возникает что-то новое».
Я проштудировала много информации о нём. И меня впечатлило несколько моментов: он не сломался, наполнив свою жизнь только лишь алкоголем и нытьем о несложившейся жизни; он остался верен своим идеалам; не стремился к славе и деньгам. Он просто жил в своем маленьком мирке на краешке большого мира. И не просто фиксировал его вокруг себя, а преображал всеми доступными ему средствами. Он очень любил то место, где родился. Не любил лишь власть. И, понимая, что ничего не сможет изменить будто ушёл в свою внутреннюю эмиграцию, не переставая при этом наблюдать за жизнью, создавать свои визуальные истории.
«Путь» этих историй тоже был тернист, как и жизнь их создателя. Фотографии могли годами лежать в стопках с картоном и газетами, их клали под ножку стула, чтобы тот не качался, на них проливали кофе. И после того как они «вылёживались» их находили и спасали. Наклеивая на кусок картона, дорисовывая карандашом или шариковой ручкой, обрамляя бумажными пакетами, газетами, книжными страницами, рисунками.
Думается мне, что эта нарочитая беспечность к результату своего творчества тоже была своего рода протестом ко всему идеальному и подогнанному к одному шаблону. Его снимки жили свою жизнь. У каждого была своя история и свой адский «путь к свету». Какие-то и вовсе не доживали. А с какими-то он спал, ел, ставя тарелку с едой прямо на них, не в силах оторваться от созерцания.
Женская натура стала главным и единственным мотивом его творчества. Мне кажется, это как незакрытый гештальт. Сначала в академии запрет на обнаженку, потом вначале своего художественного пути гонения властей. И как следствие, проблемы со студией и натурщицами. Ему ничего не оставалось как искать новые пути самовыражения.
С помощью фотографии он увидел все в новом свете. И это стало новым миром для него. Тем миром, где даже свои психические отклонения можно обуздать, взять под контроль и сублимировать в искусство. Можно по-разному относиться к его занятию. Можно называть его вуайеристом, осуждать, порицать, говорить, что он вторгается в приватную жизнь. Но именно его фотографии мне хочется долго рассматривать, поражаясь что их не портят даже кофейные пятна и погрызенные мышами края. Они не постановочные, они живые. Этого можно добиться только тогда, когда фотографируешь объект в привычной ему среде, где он расслаблен.
Именно его фотографии сейчас стоят больших денег и признаны многими критиками из мира фотографии. К слову сказать, слава к Тихому все-таки пришла. В 78 лет. Хотя он ее не желал и не ждал, его абсолютно не интересовала вся эта мишура. Он даже на свою персональную выставку фотографий на Биеннале в Севилье летом 2004 года не приехал, которая принесла фотографу премию «Открытие года». Так же его фотоснимки демонстрировались в выставочных залах Нью-Йорка, Берлина и Лондона. Однако, Мирослав Тихий так и не изменил своему образу жизни: не ездил на выставки, считая, что Европа вырождается и обречена на гибель.
Для меня история Тихого не только своеобразная история успеха, которая показывает, что искусство имеет свои собственные правила и пути. Она для меня и про то, как сохранить свою цельность, не изменять себе под давлением обстоятельств, создавая свою собственную симфонию из всего что любишь и делаешь. Ведь когда из ничего (фотоаппарат из хлама) ты получаешь что-то это своего рода поэзия.
Я очень люблю фотографировать, меня вдохновляют такие люди и такие истории. Вдохновляют эти нежные растворяющиеся в воздухе женщины. Словно сон или мечта. Вдохновляют задумчивые или смеющиеся лица: вот она курит и думает о нём; вот стайка милых барышень радуется теплу и лету; вот она сидит на корточках (возможно читает от него письмо), ноги её босые, опирается на пальчики...от всего этого по телу пробегает щемящая нежность.
Я раньше нещадно уничтожала фотографии в расфокусе, с большим количеством шума, смазанные, с пересветами, с пальцами на видоискателе. Теперь я увидела в этом особую эстетику. Эстетику уходящего момента.
Тихий научил меня быть охотником с лассо, на которое я ловлю эти моменты и собираю их в карман. И бережно храню.
Мне не переплюнуть художника, ведь этим надо жить, пропитаться до основания, мыслить так же, пройти долгий путь в его ботинках. Да я и не пытаюсь. Просто радуюсь, когда получаю хоть на чуточку нечто подобное: случайно ли, специально портя и застаривая, рисуя кляксы и царапины.
В общем, тоже вдохновляюсь тем, что окружает и создаю свои собственные визуальные истории.
Я могу говорить про Тихого бесконечно долго, но постаралась уместиться в рамки одного имхоча. Спасибо за внимание.