Заруинье

О́дари Амальга́ру сидела на подоконнике и смотрела на проспект. Сумерки всё сгущались, и ей, отвыкшей от одиночества, становилось всё тоскливее — в чужой пустой квартире, в чужом родном городе. Никакого багажа, кроме одного маленького рюкзака, взять с собой было нельзя, и всё, что осталось теперь у Одари Амальгару от прошлой жизни, кроме воспоминаний, — книга переписанных от руки легенд, пособие Лагенце́рнера по новейшим ядам и старенький фотоаппарат — с экраном, цифровой, запрещённый здесь, как любой цифровой прибор, — хранящий вереницы цифровых кадров — зыбкие свидетельства прежней, навсегда растаявшей жизни. Одари думала о Жано́ре Спектр, о том, что обещала дать ей знать о своём приезде. Ве́нна-Пилари́на, седьмой дом, квартира S. Трамвайная остановка оказалась совсем рядом, за углом, где в проспект Яха́нси впадает улица Невидимых Клёнов — пустынная каменистая улочка без единого островка зелени, когда-то славившаяся самыми пышногривыми клёнами на островах. Уже на остановке выяснилось, что трамваи больше не ходят по расписанию, появление их, как и непоявление, непредсказуемо и не подчиняется никаким законам. Трамвайных маршрутов в городе осталось всего два: 23 — от Набережной Пустоты до Главного Вокзала — и 24 — от Главного Вокзала в Заруинье. Заруинье! — Какое непривычное слово. Как давно оно прижилось? Несколько долгих лет назад (здесь бывают и короткие годы) над районом, который называют теперь Спящие Руины пролилось ядовитое облако, пришедшее с Антиострова. Растаяли в окнах стёкла, осыпались пеплом этажи, расплавились и сошли в землю раскалённой водой — деревья. Остались обожжённые кирпичные стены — и каменные пятиэтажные печи. У Спящих Руин трамвай теперь делает крюк, объезжает по Со́рбел-Штрасс через Флерм-Протва́на — к закрывшейся давно и превращённой в столпотворенье художественных мастерских Музыкальной Фабрике. Здесь на улице Черноплодных Рябин живёт Жанора Спектр, в доме номер семь, во втором этаже. Узкая бетонная галерея обходит дом по периметру. Одари Амальгару входит с чёрного хода: знакомая обшитая войлоком дверь, знакомый тихий колокольчик. Открывает Себ Спектр, его волосы и борода тёмно-серы, взгляд тяжёл, он постарел — сильно. Из-за его плеча выглядывает Жанора — взволнованная — в тёмно-зелёной кофточке с закруглённым воротничком, её каштановые волосы отливают красным, испуг и радость смешались в её тонкой улыбке…

— Одари! Какая радость! Как ты изменилась! — Воскликнула Жанора.

Они сидят за овальным вытянутым столом в маленькой кухне. Жанора принесла угощение — оливки, виноград, сухари и капустный суп в маленьких чашечках. Заходит поздороваться Це́тти, ей шестнадцать, ярко-красные волосы чуть взъерошены, вокруг шеи — большие наушники, из которых доносятся звуки электролютни и словно бы ангельские голоса, в руках — кассетный плеер.

 — Я всегда знала, что у неё будут красные волосы. — Полушёпотом говорит Жанора, когда Цетти уходит в свою комнату. — Поэтому и назвала её Цителиа́на (tsitely — на грузинском языке значит «красный»). Незадолго до её появления над районом, где мы тогда жили, прошло рубиновое облако с Антиострова.

Жанора на Антиострове когда-то училась в Академии Искусств, она художник по костюмам. А здесь, в городе Т., у неё свой салон тканей.

Ко́ррел, младший брат Цетти, тоже заходит поздороваться, берёт со стола несколько оливок и сухарей. Он  будущий архитектор, целыми днями сидит над чертежами.

 — Его учитель — сам профессор G, — с гордостью говорит Жанора, — сейчас они работают над восстановлением вращающихся домов и над заброшенным несколько лет назад проектом движущихся квартир-трамваев. — И всё это тоже говорится полушёпотом.

Одари Амальгару слушает с интересом — о том, как изменился без неё город Т., о том, что район Спящие Руины с наступлением сумерек обходят теперь стороной, потому что он якобы оживает и мало кто может выбраться из него в темноте. Жанора всё увлечённее рассказывает, но Себ Спектр выглядит напряжённым, и Одари чувствует, что ей пора уходить.

 — Я тебя провожу, Одари, и мы немного поговорим. — Говорит Себ Спектр, когда Жанора, простившись с Одари и вручив ей в дорогу гроздь тёмного винограда, уходит в свою комнату.

Себ Спектр ведёт Одари узкими закоулками, кажется — только ему одному известными тропами, в соседний квартал, в свой гараж-бункер.

 — Ты будешь искать его, Одари, я знаю. Я знаю, зачем ты приехала. Ты ничего не найдёшь и только разворошишь всё. А Цетти, Коррел? Чем они виноваты? Мы все страшно устали…

 — Я не буду искать. — Говорит Одари. — Я приехала домой. Там, на Большой Земле, мне нет места.

Они входят в ангар с тяжёлой металлической дверью, пахнет углем. Себ Спектр запирает дверь изнутри. Себ — механик, очень хороший механик. В городе Т. машины — редкость (двигатели работают на воде, а вода здесь — дорогое удовольствие), но те, у кого они есть, обращаются в основном к Себу Спектру, он — мастер своего дела.

 — Кое-что я должен отдать тебе. — Говорит Себ Одари. — То, что оставил мне Амори́но Амальга́ру перед экспедицией (Аморино Амальгару отправился в экспедицию сквозь пустоту на поиски давно отколовшегося и пропавшего острова Сакро́полус в качестве видеооператора) — для тебя.

Он начинает доставать какие-то ящики, открывает их, в них оказываются другие ящики, он расставляет их на полу.

 — Это всё твоё. Вещи из вашей квартиры на Антиострове, книги, инструментарий из лаборатории, даже реактивы какие-то сохранились.

 — Как сформулировали причину окончания экспедиционной кампании? — Спрашивает Одари.

 — В связи с пропажей. — Отвечает Себ Спектр. — Через десять лет — за истечением срока давности. Дело давно закрыто.

 — И никто ничего не знает, ничего не слышал?

 — Там, — говорит Себ, показывая взглядом куда-то в потолок, — в пустоте, ничего нельзя знать и слышать.

 — И Вы, ВЫ, в этом уверены?

Себ Спектр промолчал.

На ящиках были надписи, очевидно — названия хранившихся в них красителей: цитри́ны (жёлтые), тигуи́ны (сумеречно-синие), эсмера́льды (изумрудно-зелёные), ве́номы (угольно-чёрные) — самые страшные — красители распада, развоплощения. Одари хорошо помнила легенду, древнюю легенду о расколовшемся праострове — и окаменевшем праморе, разлетевшемся на разноцветные камушки после землетрясения. Отчего могло случиться такое землетрясение на праострове, бывшем приютом для всех, кто не нашёл себе места на Большой Земле? Не от того ли, что люди стали отвергать существование друг друга и желать друг другу исчезновения? Праостров раскололся на пять частей, самую большую из них занимает теперь город Т. и примкнувший к нему, бывший прежде обломком остров, а ныне полуостров,  Кела́ри (что значит «Хранящий Свет»), меньшую, более холмистую и полноводную, — Ksusandáre (Антиостров, его название означает «Отделённый по собственной воле»), треть — остров, где находится теперь город, именуемый Городом Снов (все, кто были здесь во время землетрясения и раскола погрузились в сон и не могут проснуться; ссылка в Город Снов остаётся в городе Т. одним из самых тяжёлых видов наказания для преступников). Пятая же часть праострова — песчаный город И́ффен и все жившие в нём, в том числе и правители, царствовавшие от начала бытия, — исчезла и скрыта теперь от остальных островов такого свойства непроходимой пустотой, что мало кто решится на попытку пройти сквозь неё. Аморино Амальгару — отец Одари — решился.

 — Я у Вас это всё со временем заберу. — Говорит Одари неуверенно.

 — Нет-нет, — говорит Себ Спектр, — сегодня же, сейчас же. Я устал.

 — Значит нужно вызвать saárba («зебра» — разновидность такси, полосатые машины)? У Вас есть телефон?

 — Нет, saarba вызвать нельзя. Опасно. — Отзывается Себ Спектр, всё ещё продолжающий вынимать ящики из ящиков.

Потом они идут в соседнюю комнату, потом ещё в одну — по лабиринтам узких потайных ходов. Наконец Себ открывает скрипучую железную узкую дверь…

 — Пришли. Это тоже твоё. Это Hémmele.

Он сдёрнул коричневую накидку со стоящей посреди потайной комнаты машины — совершенно зеркальной, как будто полупрозрачной.

 — Машина-призрак. Эта призрачная краска — последнее изобретение Аморино Амальгару. Этот экземпляр единственный, экспериментальный. По праву он твой.

Одари возражает — ведь она не умеет и не умела никогда управлять автомобилем. Но эти машины — совсем не те, что на Большой Земле, и совсем иначе устроены.

 — Дороги почти пустые. Особенно сейчас. Изредка проезжают саарбы, но и те — медленно, у них ограничения в скорости. — Убеждает Себ. — Доберёшься как-нибудь. Опасайся только ночных грузовых трамваев, сейчас они почти не загружены, вагоны полупустые — и не грохочут совсем, только иногда дают гудки — как паровозы.

Одари отправилась в путь одна на зеркальной полупрозрачной машине, нагруженной ящиками с её наследством. Скоро придёт ночь, и в том месте, где последний час одного дня впадает в первый час другого, откроется временной разлом — тринадцатый час, который будет длиться вечно, застав каждого за тем занятием, каким он был занят, пока не вернётся время и не потечёт снова физическая жизнь своим чередом. И Одари теперь точно знала, чем будет занята сегодня в этот свой первый вечный час в городе Т.

А уже завтра утром её ждут в Лаборатории Лингвистической Химии — в качестве замены недавно исчезнувшему помощнику главного (ис)следователя. Но даже главный (ис)следователь пока об этом не знает…