Пролетарская дикция (блицевое, улучшенное)

7 октября 1900 года на одном из нижегородских постоялых дворов случился ничем не примечательный эпизод. Вечерело, когда в кучерскую скорым шагом вошёл пышноусый господин в шляпе и с тростью. Кликнув кучера, господин приказал заложить лошадей, что немедля было исполнено. Далее события развивались следующим образом.

— Нет ли у вас чего-нибудь более пролетарского? — придирчиво оглядев поданный экипаж, сурово спросил господин.

В ответ кучер обиженно дёрнул плечом.

— Куда ж ещё более? — пробасил он. — Самое что ни на есть пролетарское!

И горделиво повёл рукой, указывая на изукрашенный золотыми позументами, внушительных размеров дормез работы одного из лучших городских мастеров. В экипаж была впряжена тройка нетерпеливо перебирающих копытами вороных лошадок.

— Я Горький! — запоздало представился пышноусый. — Вы, верно, наслышаны обо мне?

— Как не слыхать, слыхивал, — степенно отозвался кучер, хотя, по правде сказать, имени этого не знал, равно как и до сегодняшнего вечера ни разу не видал этой усатой морды.

— Мне нужно, чтобы непременно пролетарское! Победнее чтобы, попроще! Мне роскошество не к лицу! — негромко вскричал Горький, оценивающе разглядывая золото позументов и украдкой трогая одну из рессор — мол, хороша ли?

— Самое пролетарское и есть, дальше уж некуда! — снова горячо заверил кучер.

Горький удовлетворённо кивнул и полез внутрь кареты.

В соответствии с недавно укоренившейся в империи европейской традицией, при каждом постоялом дворе теперь содержались особые мужики, именуемые навигаторами или штурманами. В их обязанности входило проложить маршрут и доставить пассажира в указанную точку.

— Куда изволите? — подойдя к дормезу с блокнотом наизготовку, обратился мужик-навигатор к Горькому, деликатно заглядывая в окошко.

— В Красную Поляну, — нетерпеливо буркнул тот. Мужик сделал помету в блокноте и захлопнул его. Сдвинул брови и уселся спереди, рядом с кучером. Карета скрипнула рессорами и медленно тронулась.

Горький уютно откинулся на подушки, мягко попереваливался с боку на бок и стал дремать.

— В Красной Поляне хорошо теперь, тихо и покойно, и по-пролетарски скромно, не в пример, скажем, Биаррицу, — лениво подумал он. — Впечатлений наберусь, воздухом горным подышу, напишу стихи революционные, заодно и здоровье поправлю.

И провалился в сон под негромкий стук колёс о неровности дороги.

Очнулся он оттого, что экипаж остановился. Было позднее утро.

— Приехали, — весело сообщил навигатор, распахивая двери дормеза. И радостно озвучил название пункта прибытия:

— Ясная Поляна!

 

***

— Ах ты ж морда! — остановившись возле указателя, распекал Горький смущённо переминавшегося навигатора. — Я тебе куда велел меня везти, сволочь? А ты куда привёз?

— Вы сказали неразборчиво! — оправдывался тот.

— Да где же неразборчиво?! — задохнулся от возмущения Горький. — Да как это возможно вообще, Красную Поляну с Ясной спутать?

— У вас дикция плохо акцентирована, — стоял на своём мужик. — Вам бы камешков в рот набрать и попробовать выговорить «во дворе трава, на траве дрова». Должно помочь.

— Камешков? — недобро сузив глаза, уточнил Горький и принялся закатывать рукава.

— Максимушко! Вы ли это, голубчик? — раздался приветливый голос, и из-за указателя появился высокий крепкий старик в портах, с бородой чуть ли не в пояс и в простом сюртуке, накинутом поверх крестьянской рубахи.

— Граф? — почтительно выдохнул Горький, тут же позабыв о рукавах. — Лев Николаевич?

В ответ старик возмущённо замахал руками.

— Ну что вы, Максимушко, оставьте эти церемонии! У нас тут по-простому всё, по-деревенски.

— И по-пролетарски, да? — с надеждой спросил Горький.

Лев Николаевич кивнул.

— Пожалуйте в дом, голубчик. Отобедаем простой крестьянской едой, а там уж и решим, как дальше быть. То-то Софье Андреевне радости будет!

Горький велел кучеру править к дому Льва Николаевича. Навигатору бросил презрительно: с тобой, мол, собака, после разберусь.

 

— Софьюшка, душа моя, а погляди-ка, кого я привёл!

В гостиную чинно взошла Софья Андреевна. Признав Горького, радостно всплеснула руками и распорядилась накрывать на стол.

 

— Максимушко, вот профитролей по-крестьянски в соусе тартар отведайте непременно! — хлебосольно угащивал Толстой нечаянного гостя. — И ещё вот устриц возьмите в тминовой обсыпке. Самая что ни на есть пролетарская еда! Простая, сытная!

Однако Горький больше налегал на пролетарский буйабес, запивая его революционным Божоле 1789 года.

 

Отобедав, переместились в кабинет. Хотели было выйти в сад, да за окном сгустились тучи, предрекая скорую грозу. Птицы попрятались, и лишь одна ворона сиротливо прыгала меж деревьев, припадая попеременно то на одну, то на другую ногу. Небо заволокло, и стало темно. Вдали робко проблескивали первые всполохи надвигающейся непогоды. Пришлось закрыть окна, задёрнуть шторы и зажечь люстры.

Раскурили по сигаре. Лев Николаевич взял себе простую, крестьянскую. Горький выбрал короткую толстую, скрученную из красноватого табачного листа, и уселся в мягкое кресло. Толстой встал у окна, время от времени поглядывая сквозь щёлку в шторах на скачущую ворону.

— Взялся стихи писать, — важно обронил Горький, выпуская клубы дыма и воображая себя паровозом революции. — Там ничего сложного, как выясняется. Рифма не нужна вовсе, поскольку она есть пережиток мрачной реакции и тяжкое наследие прошлого. Знай себе, пиши что в голову лезет. Про морскую фауну, к примеру. Лишь бы звучало красиво.

— Прочитайте, Максимушка, сделайте милость! — оживился старик.

Горький откашлялся, отложил в сторону сигару и принялся декламировать, слегка подвывая:

— В голубой пучине моря много рыб и всяких раков. Между раками и рыбой ловко плавает акула, хищной мордою оскалясь! В темноте морской пучины рыбы плавают и раки, а меж них скользит акула, теми раками питаясь...

— Что за дрянь вы мне сейчас прочитали, Максим? — невежливо перебил его Лев Николаевич. — Ну какая ещё, нахуй, акула с раками, какие рыбы? Ну что вы такое мелете? Макс, вы ёбнулись?

От возмущения сигара выпала у него изо рта, упав на ковёр ручной работы угнетаемых персидских пролетариев. Досадливо крякнув, Толстой поднял её, обдул со всех сторон и вернул обратно в рот.

— То есть как это? — растерянно принялся теребить усы Горький. — Известно какие рыбы, революционные. И акула революционная также, пролетарская. Символ надвигающейся неотвратимости. А раки это так, для антуражу. Могу на крабов заменить.

— Херня эта ваша акула, а не символ! — неожиданно гневно вскричал граф. — И рыбы ваши тоже херня!

— То есть как это херня? — ещё более растерялся Горький. — А как же быть тогда? Я уже и гонорар под это дело взял, и даже частично потратить успел.

Толстой ничего не ответил, продолжая наблюдать за вороной в саду.

Вдруг совсем близко сверкнула молния, и почти сразу оглушительно грянул гром. Ворона испуганно припала к земле. С неба свалились первые редкие капли, затем они участились, забарабанили дружно, собираясь в тугие струи, и на землю сплошным потоком обрушилась плотная стена дождя. Ворона подпрыгнула, взлетела тяжело и, часто хлопая крыльями, понеслась куда-то боком, ища укрытия и возмущённо каркая. Подул сильный ветер, и начала бушевать настоящая буря.

— Птица, — неожиданно твёрдо сказал Толстой.

— Что птица? — не понял Горький.

— Вместо рыб должны быть птицы, — чётко, по слогам, как ребёнку, принялся растолковывать граф. — И одна из них самая главная. Главптица, так сказать.

— Какая же? — заинтересованно спросил Горький. Его вдруг начала увлекать идея графа.

Толстой ненадолго задумался.

— Ну конечно же! Буревестник! — радостно вскричал он, и лицо его просветлело. — А для контраста разбавить всякой шелухой. Утками там разными, чайками.

— Утками? — с сомнением переспросил Горький.

— Ну можно гагарами. Пингвином ещё можно.

— Пингвином, — раздумчиво произнёс Горький, поначалу недоверчиво, но постепенно всё более проникаясь уверенностью, с какой говорил граф. — А что, пингвином запросто можно! С пингвином это вы ловко придумали, Лев Николаевич!

 

***

По разбитым российским дорогам трясся дормез, направляясь из Ясной Поляны в Нижний Новгород. Сидевший рядом с кучером мужик-навигатор украдкой достал из кармана серебряный рубль, недоверчиво осмотрел его со всех сторон и даже зачем-то попробовал на зуб.

— Их не разобрать, господ этих, то морду бить собираются, то рублём дарят, — проворчал он себе под нос и спрятал монету обратно в карман.

Внутри кареты пышноусый мужчина в шляпе довольно потирал руки.

— Буря! Скоро грянет буря! — нараспев продекламировал он и зажмурился от удовольствия. — Ах, как хорошо звучит! Вот что значит пролетарская дикция!

И довольно огладил усы мягкой ладонью