Свора. Глава четвертая

«Под небом всему есть предел, 
И твоя власть не безгранична
Здесь, в Кабо-Верде».

Лена усмиряла слезы до самого дома. Только войдя в подъезд, она разрыдалась от усталости, голода, напряжения, в котором жила последние несколько недель. Она рыдала в голос, не сдерживая всхлипов. На площадке третьего этажа щёлкнул замок, и необъятная соседкина грудь заполнила дверной проем. 
— Ленка? Чего стряслось? Твой, что ль, снова заявился?
Из коридора дохнуло запахом жареных котлет. Лена вспомнила, что последний раз нормально ела еще до поездки в область. И выпивала тогда же. Она немедленно перестала плакать, будто мысль о спиртном была для нее лучшим успокоительным.
— Мой? Ну нет, он больше ко мне не явится.
Лена не сразу сообразила, что соседка смотрит на ее щеку. Она дотронулась до царапины.
— Неужто?! Как вы договорились?
Лена махнула рукой в сторону удивленно выгнутых черных бровей.
— А никак. Погиб Виктор! Сегодня хоронили.
— Да ладно! В каком смысле погиб? 
— В обыкновенном, как люди умирают. Зарезали ночью на парковке. — Глядя на изумленное лицо, она добавила: 
— А знаешь что: пойдем ко мне, помянем! Он хоть и гад, все-таки был мне муж и отец ребенка. Поднимешься? Закуски только возьми. У меня пусто в холодильнике. Не до готовки было, сама понимаешь.
Соседка была из тех женщин, которые в любой обстановке за считанные минуты умеют соорудить стол. Она усадила Лену в углу, накрыла скатерть, поставила приборы, и пошарив в холодильнике, выудила початую бутылку коньяка. 
Женщины наполнили стопки янтарной смолой благородного напитка, и не чокаясь, отпили по глотку. Третью стопку поставили на столе рядом с фотографией, на которой молодой Виктор доставал из реки здоровенную рыбину, вероятно щуку.
— Покойный твой хоть и сволочь был, а все-таки на лицо симпатичный. Вон какого красивого сыночка тебе сделал! Ну скажи, Лен? 
Марина достала из СВЧ блюдо дымящейся отварной картошки, полила сверху маслом и посыпала мелко порубленным укропом. Ее собеседница подцепила на вилку самую сочную котлету из принесенных соседкой угощений, жадно откусила большой кусок, и пробубнила с набитым ртом:
— Угу. Ну, хоть за это ему спасибо!
— И квартиру он вам оставил, выходит. Подфарило тебе, Ленка, хоть и грех так говорить! Ну правда, нам с тобой, красивым бабам, и должно везти. Андрюшу-то когда к себе заберёшь? 
— Хоть завтра! Суда не было, родительских прав я не лишена. У старой курвы никаких прав на моего ребенка нет! — Лена почти кричала. — Алкашкой меня хотели выставить. А я же только... Из-за ее уродского сыночка начала пить! Но теперь с этим все. Веришь, Мариша? С пьянством — завязываю! Завтра же еду за Андрюшей, и пусть только посмеет мне его не дать! 
— Конечно, верю. Но сегодня выпить не грех. А хочешь — вместе сходим?
— Нет, Мариш. Спасибо, но я сама разберусь. Правда. — Лена со значением взглянула приятельнице в глаза. Соседка, добрая душа, хочет ей помочь, но свидетели тут не нужны. Ради ее же блага. — Ну, давай еще раз помянем его грешную душу — и по домам. День у меня был тяжелый, и поздно уже, — Лена смачно зевнула, не прикрывая рта.
Марина подняла стопку, аккуратно выдохнула, выпила коньяк залпом, как водку, вытерла рот.
— Хорошо идет коньяк, жаль, лимона не хватает! Ты что, собаку завести решила? 
— Ты про что? 
— Это! — Соседка ткнула пальцем в пакет с Чаппи.
— Нет, бездомных кормлю! — отмахнулась Лена, игнорируя недоумение приятельницы.
Уже на выходе, стоя на лестничной клетке, Марина спохватилась: 
— А ты к той гадалке, которую я тебе советовала, так и не ездила?
— Да не успела. Все собиралась, а теперь уже и не понадобится.
— Жаль. Спокойной ночи, и заходи, если что!
— И тебе хорошо спать, — Лена захлопнула дверь.

Но уснуть сразу не удалось. Потолок плыл и качался, в горле застыл маслянистый ком от съеденных котлет. В полусне Лене мерещилось, будто она слышит из кухни звон посуды, утробное ворчание и стук когтей. Она на всякий случай сжала в правой руке оберег, повернулась к стене и зажмурилась. В липком забытьи чудились оскаленные пасти, клыки у самого лица. С клыков текла слюна, капала на ковер. Собаки в ее сне были голодны. Наутро, убирая в кухне следы погрома: пустые коньячные стопки закатились под стол, опрокинутая кастрюля вместе с крышкой валялась на полу кверху дном, а содержимое начисто съедено, — Лена не могла вспомнить, оставались ли у нее вчера котлеты от ужина, или нет. Но после уборки сняла с домашнего костюма соринку и долго, внимательно разглядывала: рыже-черный волосок, похожий на собачью шерсть.

Галина Ивановна жила в панельной девятиэтажке на соседней станции метро. Едва Лена позвонила, свекровь тут же открыла дверь, будто ждала ее прихода. 
— Входи.
Даже в трауре эта женщина не забыла подкрасить глаза. О вчерашнем припадке напоминал только синяк на локте и волосы, без завивки торчащие мочалистыми лохмами вокруг головы. Лене в нос шибанул запах корвалола и каких-то других лекарств.
— Я за Андреем. Вы не имеете права держать его у себя. Я его мать!
Не разуваясь, Лена прошла в спальню. По пути заглянула в кладовую и на кухню. Сына нигде не было.
— Андрюша! Ты где? 
Галина Ивановна стояла в коридоре, не двигаясь с места.
— В том бараке, где ты выросла, не принято снимать уличную обувь? 
Горе не заставило эту каменную женщину снять приросшую к ней маску ледяной вежливости. Которая иногда умела покрываться сахарным сиропом — о, Лена это хорошо помнила! Она обернулась: 
— Галина Ивановна! Где Андрей? 
— О сыне не беспокойся, за ним присматривают. Неужели ты думала, что я буду держать его здесь? 
— Где он? Скажите мне адрес, я его заберу! 
— Нет необходимости. Андрей временно гостит у моей подруги, на днях она привезет его мне.
Не снимая куртки, Лена уселась на аккуратно застеленную кровать:
— Я подожду.
Свекровь поджала губы.
— Я полагаю, мне следует предложить дорогой гостье чаю? 
— Неплохо бы, — невозмутимо парировала Лена. — На улице довольно зябко.
— Или лучше дать тебе стакан водки, что скажешь? Это ведь более привычный для тебя напиток?! — Галина Ивановна еще сильней выпрямила спину. Глаза уставились в пространство с надменным выражением. Пожилая женщина сейчас говорила не с ней, реплики предназначались неизвестному зрителю на невидимых театральных подмостках. — Сожалею, но водки не держим.
— Мне чаю, будьте любезны, — в тон ей ответила Лена. Пока у нее все козыри, она может подыгрывать в этом театре абсурда.
Свекровь вошла за Леной в спальню и стала у двери, скрестив руки на груди.
— Послушай, Елена. Я, должно быть, погорячилась, когда обвинила тебя в смерти Виктора. Это несчастный случай, который никто из нас не в силах предвидеть. Я каждую минуту думаю о том, какая мучительная гибель выпала моему дорогому мальчику. Какой страх пережил мой сын, Господи... Он же боялся собак! — Торжественный голос наконец дрогнул, свекровь скривилась и смахнула невидимую слезу в уголке правого глаза. — Но я уверена, и готова поклясться в этом перед Богом! Уверена, что ты, Елена, радуешься его смерти. Ты рада, что наконец свободна и можешь шляться по мужикам, как привыкла до знакомства с Витей. Ребенок будет тебе помехой. Как ты собираешься его воспитывать? Чему он научится у матери — пьяницы и шлюхи? 
— А чему вы, Галина Ивановна, научили своего сына?! Напиваться на корпоративах до поросячьего визга? Приползать домой под утро в невменяемом состоянии, затевать ссоры, лупить жену? Вот это — ваше воспитание? Знаете что? Своего сына вы уже вырастили. Дайте мне вырастить моего.
Свекровь слушала молча, и лицо ее разглаживалось, приобретало сиропно-слащавое выражение. Лена уже знала, что с таким выражением ей протянут отравленную конфетку.
— Давай договоримся, Елена. Как разумные люди. Как две матери! Ты отступишься от Андрея, оставишь его мне. У тебя еще будут другие дети. У меня, кроме внука, никого не осталось. Оставь его мне, и я выращу его хорошим человеком. Перепишу на него ту квартиру, в которой ты сейчас живешь. Только отступись.
— Квартира не ваша! Она принадлежала Виктору. Мы с сыном его наследники. 
— Ошибаешься! По завещанию квартира оформлена на меня целиком. Вот, можешь убедиться! 
— Свекровь вышла в соседнюю комнату, послышалось хлопанье выдвигаемого ящика. Скоро она возвратилась, сунув Лене под нос какую-то бумагу. Лену снова обдало аптечным запахом. Она поморщилась.
— Смотри! Последняя воля Виктора — оставить свое жилье мне, единственной матери. Как только я вступлю в законные права, вы с Андреем немедленно будете выписаны. Но если ты смиришься, и твой сын останется со мной, он получит эту квартиру от меня в наследство. В противном случае, вы оба сгниете в твоем Голодрищенске!
Скорбно поджатые губы растянулись в победоносной ухмылке. 
— Что ж, Галина Ивановна. Всего вам доброго, и большое спасибо за чай! — Лена встала с кровати, нарочно наступив ботинком на белый прикроватный коврик. — Надеюсь, это наша с вами последняя встреча.

Если у Лены оставались сомнения — как ни посмотри, а два одинаковых трагических происшествия в одной семье будут выглядеть подозрительно — после сегодняшнего разговора она убедилась, что мирно договориться с бывшей родственницей не выйдет. Что ж. Во всяком случае, она давала ей шанс. 
— Собачки мои, собачки, — нараспев приговаривала Лена, укладывая в рюкзак корм. В коридоре она случайно глянула в зеркало и вздрогнула, не сразу узнав себя в неопрятной женщине с грязными волосами и опухшим лицом. «Вернусь и сразу в душ. Не забыть вымыть голову, а то Андрюша меня испугается».

Знакомый гаражный тупик встретил женщину полным безлюдьем. Даже голуби улетели добывать пропитание на более хлебных задворках. Лена очертила пентаграмму и заранее насыпала на землю корм: второй раз она не вынесет прикосновения ледяного собачьего носа.
«Iratus canis, venire ad me!». 
Она открыла глаза, когда возле кормушки раздались хруст и чавканье. Ей показалось, что собаки стали более крупными, их морды вытянулись, а зубы сделались острее. «Неужели они еще могут расти? Да нет, наверное, кажется». Один из псов, Лена каким-то образом поняла, что его зовут Мухтар, поднял голову и завилял хвостом. «Уже признали, мои хорошие!». Она подошла поближе, пока не услышала предостерегающее рычание. Может, эти собаки и были существами из потустороннего мира, но в здешней жизни они охраняли пищу, как простые дворняги. 
Лена закрыла глаза и мысленно отдала приказ. Когда она огляделась, собак уже не было. На их месте в переулке стояла мулатка, та самая, которую Лена встречала в электричке. Выдержав паузу, мулатка подняла к губам микрофон, и бесстрастно запела: «Tudo tem se limite, Bô papa ka foi foguer’, Nem taõ pouco rochegador, Nem marinhêr, nem catraer...». Лена не понимала слов, но чувствовала, что эта мелодия каким-то образом созвучна тому, что творится в ее душе.

Санёк любил свою работу. Прежде ему приходилось развозить молоко с комбината по детским садам и школам, и это был ад. Приходилось подниматься в половине четвертого, чтобы к пяти утра подать машину на загрузку. А затем крутить баранку по столичным пробкам до двух, зачастую до трех часов дня. Когда кореш предложил ему место напарника на говновозе, Санёк решил, была не была: он скоро разобрался, как заводить насос, чтобы шланг не выскочил и не брызнул нечистотами, приспособился стирать одежду после выезда специальным порошком. Зато график маршрута можно было составлять самому, работы было меньше, а по деньгам выходило вдвое, чем на молоке. А деньги, как сказал один умный мужик, не пахнут.
Сегодня осталась сделать последнюю откачку, потом съездить на слив, и он свободен! Возьмет пиво, сухарики, и зазырит новый сезон. Сегодня должны вылупиться драконы.
Санек улыбнулся и включил радио. Голос Шуфутинского что-то пел про перекрестки, перекрестки, черно-белые полоски. Правильная такая песня, шоферская. От хорошего настроения Санёк замычал под нос, растягивая губы. Дорога сухая, машин впереди не было. Тетка — д а м а — появилась у самой обочины. Она шла вперед и махала руками, словно отгоняла невидимого противника. «Какая-то сумасшедшая, много их вылазит на улицы по осени», — решил Санёк и поддал газу. Внезапно тетка шарахнулась с обочины прямо под его кабину. Он успел увидеть круглые, ошалевшие глаза, раскрытый в крике рот, до того как почувствовал еле заметный толчок. С улицы послышался пронзительный визг. Визжала молодая девушка, глядя на него, Санька, и указывая рукой под колеса. Он надавил на тормоз, дернул ручник и полез из кабины. Ноги тряслись. Девушка не прекращала визжать, и ее крик всверливался в виски, как неисправный перфоратор. 
Внизу, между передними колесами его ассенизаторской машины, лежало нечто бесформенное. Оно было одето в осеннее пальто и темную юбку. Юбка задралась, оголив плотный чулок и ступню с добротным башмаком. Второй башмак почему-то валялся на дороге. То ли от столкновения, то ли потому, что он резко выдавил тормоз, шланг выскочил из крепления и лежал на земле. Тоненькая струйка нечистот вытекала из отверстия, струилась между колес, и достигнув тела, смешивалась с другой жидкостью. Чтобы его не вырвало, Санёк сел на обочину, и опустил голову между коленей. Ему хотелось спросить у визжащей девушки, видела ли она то же самое, что и он: стаю из нескольких крупных собак, которые бросились на женщину перед тем, как загнать ее под колеса, и тут же растаяли в прозрачном осеннем воздухе?