Счастливые люди (прозаическая пьеса) часть 5
Ночь прошла спокойно. Линхардту удалось даже выспаться, несмотря на всё, что произошло накануне. Немного пришлось поворочаться на неудобной постели в необычном месте, пока нашёл подходящую позу. Инштейн больше не появлялся, разве что во сне Линхардт продолжал дискуссию с кем–то, обращаясь к нему, как к старику. Утром он долго лежал и думал. Вспоминал прошлое, размышлял о предстоящем. Консилиум его не пугал, напротив, хотелось побыстрей закончить это тянущее ожидание определённым результатом. Больше всего Линхардту не давал покоя вопрос: «Стоит ли сражаться и доказывать, что ты не сумасшедший?» Может, проще прикинутся слегка тронутым? Например, лёгкое обсессивно–компульсивное расстройство? Он хорошо разобрался в диагностике и симптоматике данного недуга и с лёгкостью смог бы воспроизвести все признаки болезни. И правда! Бодинг — умница. Чем доказывать свою психическую адекватность, затем психическую неадекватность Марии Сомберг, преодолевать всю эту бессмыслицу, может, проще спрятаться за безумием? Ради чего эта борьба? Что она даст?
Линхардт встал с твёрдым намерением быть сумасшедшим. Он начал вспоминать движения, манеру говорить некоторых пациентов, пытался их копировать. И по его ощущению, у него неплохо получалось. Оставалось решить, посвящать в свою тайну Бодинга или пусть он тоже заблуждается? За этими рассуждениями доктор и застал профессора.
— Доброе утро, профессор? Как вам спалось? — Бодинг излучал добродушие и спокойствие.
Профессор не ответил, а только обошёл Бодинга, изучая, не прячется ли кто за спиной доктора.
— Ушёл. Он вас боится.
— Кто?
— Инштейн. Этот гнусный старикашка! Он всегда исчезает, когда вы появляетесь!
Доктор несколько посерьёзнел и помрачнел.
— Нет никакого Инштейна, профессор. Если мы будем так себя вести, мне будет сложно отстаивать вашу дееспособность.
— Я абсолютно здоров! Но если вы не видите Франка Инштейна, мне очень жаль, Генрих! Вы чувствуете? — Линхардт стал водить носом и втягивать воздух, как полицейская ищейка, — Запах, его запах…Чувствуете? Сердечные капли? Сердце ни к чёрту, одной ногой в могиле, а всё пытается играться в политику.
Бодинг разочарованно вздохнул.
— Пойдёмте, профессор, нас ждут. Только не говорите больше никому об Инштейне. Пусть это будет нашей тайной.
Консилиум ожидал Линхардта в его же просторном кабинете. Кроме Бодинга и Эмилии Рингель, в кабинете были три женщины–психиатра и четыре пациентки из бокса «психозов». Бодинг удивлённо взглянул на пациенток, затем на Эмилию.
— А… что они тут делают? — растерянным тоном спросил Генрих, показывая на пациенток.
Эмилия, предчувствуя такого рода вопрос, подошла к Бодингу и, торжественно вскинув голову, заявила:
— С этого момента консилиум будет включать так же и независимых экспертов.
— Экспертов? — Бодинг недоумённо посмотрел на пациенток, затем перевёл взгляд на Линхардта. Тот почему–то довольно улыбался, словно выиграл у Бодинга в шахматы, что бывало крайне редко, — Это кто же такое придумал?
— Это требование общественности, — Эмилия заметно нервничала.
— Общественности? Той сотни крикунов, которые митинговали вчера? И почему из пациентов клиники?
— Что вы имеете против, доктор!? Они такие же члены нашего общества, как и мы с вами! Или вы считаете, их нужно лишить всяких прав? Я вижу, на вас очень сильное влияние оказало общение с профессором Линхардтом.
— Я считаю, консилиум должен дать профессиональное психиатрическое заключение. И почему тогда вы пригласили в «эксперты» только женщин?
— Я так и знала, что этот вопрос для вас окажется таким существенным! Так вот, — Эмилия с торжественным видом подошла к столу, где сидели пациентки, — Катрина просит считать себя мужчиной. Сейчас она проходит курс гормональной терапии. Так что ваш упрёк, доктор Бодинг, не имеет никакого основания.
Генрих обречённо закивал головой.
— Что ж… Тогда начнём? Я думаю, никому не нужно представлять профессора Линхардта. Кто–то работает с ним давно, кто–то, как я, недавно. Все мы знаем его, как прекрасного специалиста, но, к сожалению, даже психиатр порой не может контролировать свои эмоции и чувства. Так, в результате вчерашнего инцидента у, уважаемого мной, профессора Линхардта произошёл стресс, в результате которого произошло незначительное неврологическое расстройство. Полагаю, что никакого психиатрического нарушения нет. И если дать профессору некоторое время для отдыха в сочетании с успокоительными препаратами общей категории, он вернётся к обычной жизни…
— Давайте спросим самого профессора, что его беспокоит?
Линхардт, словно его это не касалось, сидел на стуле и периодически принюхивался то в одну сторону, то в другую. Эмилия замолчала и интересом, даже с некоторым восторгом, наблюдала за профессором. Она с заметной радостью на лице сложила руки и склонилась над Линхардтом.
— Господин Линхардт! Что вас беспокоит?
Профессор вздрогнул, посмотрел на Эмилию, затем на Бодинга. Лицо его стало тревожным. Взгляд блуждал, словно он ищет глазами какой–то предмет, который потерял.
— Франк Инштейн снова тут. Чувствуете? — Линхард втянул носом воздух, — Чувствуете? Сердечные капли… Это он вам звонил!
Эмилия слегка вздрогнула и отпрянула.
— Почему вы мне не верите?! Он был у меня в палате, угрожал меня убить!
— Верим, верим! Ведь так, коллеги? — Рингель руками сдирижировала, чтобы её подержали.
— Верим! Верим! — хором пропели «эксперты».
Бодинг разочарованно дёрнул головой.
— Как давно вы его стали замечать? — продолжала Рингель, — Кто он, этот Инштейн?
— Вы не знаете Франка Инштейна?
— Нет… Кто он?
— Мне кажется, он сам дьявол! — профессор вытянул вверх указательный палец и сам стал похож на бесноватого проповедника, — Я пытался его убить, но он опять приходит! И сейчас он опять здесь! Чувствуете?! Сердечные капли?!
Линхард вскочил с места и стал обнюхивать воздух вокруг Эмилии, затем переключился на «экспертов».
— Вон! Он спрятался за шторой! — Линхард тряс пальцем в сторону шторы.
Первой не выдержала Катрина. Она выкатила глаза, полные ужаса и стала завывать утробным низким воем. За ней потянулись и остальные «эксперты». Кто, закрывал голову руками и тщетно пытался залезть под стол, кто вскочил и бросился в угол. Все четверо «экспертов» орали будто резанные. У одной женщины начался приступ эпилепсии. Эмилия растерялась. Бодинг подбежал к шторе отдёрнул её и закричал:
— Тут никого нет! Видите?! Никого!
Но это не сильно помогло. Только немного стал тише вой Катрины. Профессор старался орать басом вместе с «экспертами», на пол тона ниже Катрины, что придавало этому «хору» вид законченной музыкальной пьесы.
— Зачем же вы это делаете, профессор?! — Бодинг схватил Линхардта за руку, а тот в ответ только перестал орать и лукаво улыбнулся.
— Позовите Хасана и Али! — истошно заорала Эмилия, что ещё больше взволновало «экспертов». Они завопили с пущей силой.
Через какое–то время всех удалось успокоить, рассредоточить по своим палатам. Бодинг метался по кабинету, готовый прибить Эмилию. Та, напротив, сидела с видом нашкодившей школьницы и теребила пальцами ручку.
— Госпожа Рингель! За каким чёртом нужно было приводить сюда наших пациентов?! Какую пользу они принесли?! Может, я не понимаю, объясните мне! Недели лечения выброшены просто в один миг! Только ради того, чтобы ничего плохого не подумала «общественность»?! Да к чёрту её!
— Доктор Бодинг! — пришла в себя Эмилия, — Тут я принимаю решения, обращать внимание на общественность или нет! То, что произошло и поставило диагноз господину Линхардту! У него ярко выраженная острая обсессия! Если не паранойя! Ведь так, коллеги?!
Она обернулась и все три психиатра закивали головами.
— Вам нужно принять неизбежное, доктор Бодинг. Я могу понять, вы были довольно близки… и как наставника, вы его уважали, но примите действительность. Может быть, в дальнейшем он и вернется к обычному поведению, но я считаю, сейчас его необходимо изолировать и наблюдать.
— Я не согласен с таким диагнозом.
— Ваше право, доктор Бодинг. На то мы и проводим консилиум. Но большинство считает так.
Эмилия Рингель ещё раз окинула взглядом психиатров, но это уже был не взгляд, ищущий поддержки или помощи, а взгляд распорядителя, не допускающий иного мнения. Бодинг вышел.
Он застал профессора, стоящим у окна палаты и смотрящего куда–то вдаль. На лице была безмятежность и спокойствие.
— Что вы наделали, профессор? Зачем всё это?
— Мне вам сейчас трудно объяснить, Генрих. Я сам себе ещё не сформулировал, зачем? Но я чувствую, что делаю правильно.
— Вам не стоило разыгрывать этот спектакль. Мы бы немного подождали и…
— Подождали? Вся жизнь — это ожидание. Мы постоянно находимся в ожидании. Ждём, когда вырастем, когда закончим школу. Ждём внимания от противоположного пола. Потом ждем, когда нас оценят, заметят на работе. Ждём повышения, прибавки. Ждём, когда вырастут дети. Ждём какого–то улучшения, что–то должно произойти. Наша жизнь должна измениться к лучшему. Ждём, ждём, ждём. В ожиданиях проходят годы. Но даже, когда ты понимаешь, что жизнь прошла и ждать больше нечего, ты всё равно продолжаешь ждать, надеяться. На достойную старость, на заботу близких, на безболезненную и лёгкую смерть. Или просто… ждёшь смерти, как избавление от мучений. Как жить и не ждать, Генрих? Просто жить… Может, сумасшествие и есть уход от этого бесконечного и бессмысленного ожидания? Я почувствовал, как мне становится хорошо. Я становлюсь счастливым. Да! Счастливым человеком! Мне не надо ничего ждать, мне не надо соблюдать какие–то правила, нормы, подбирать слова и интонацию, прятать своё отношение, своё мнение. Теперь я — сумасшедший!
— Но ведь это не так, профессор! Вы это прекрасно знаете сами! Это симуляция!
— Пусть! Они поверили. Это главное. Со временем поверите и вы. И я.
— Зачем? Какой в этом смысл?
— В мире, который всё больше и больше сходит с ума, всё тяжелей и тяжелей быть здравомыслящим. Подумайте об этом, Генрих. Вам будет очень нелегко. Теперь мы с ними поменялись местами. Они были меньшинством, меня призывали быть сдержанным, толерантным, относится с пониманием. Вот теперь пусть они относятся ко мне с пониманием. Я тоже требую равных возможностей!
— Вы тоже хотите пойти в политику, как Мария?
— Почему бы и нет? Разве я — не сумасшедший?! — Линхардт опустил глаза, лицо стало задумчивым, словно что–то вспомнил, — Конечно, нет. Ни в какую политику я не пойду. Я хочу к дочери, на юг. Там жить и ничего не ждать.
Доктор Бодинг шёл по коридору, думая над словами профессора, наблюдая, как время от времени, проходя от светильника к светильнику на потолке, удлиняется его тень, затем становится еле заметной и исчезает, появляясь вновь, как только он проходит под очередным светильником.
— Доктор Бодинг!? — окликнул его старческий несколько неприятный голос.
Он обернулся. Перед ним стоял старик, опираясь узловатыми пальцами на трость с массивным костяным набалдашником. От него исходил сильный запах сердечных капель. Бодинг напрягся.
— Как вы сюда попали?
— Доктор, это правда, что профессор Линхардт теперь не сможет наблюдать Марию Сомберг? Теперь вы её психиатр?
— Я… Я ещё не знаю… Но профессор Линхардт пока принимать не будет.
— Очень жаль, очень жаль… Тогда, до свидания, доктор Бодинг.
Старик слегка сделал поклон головой и пошёл в противоположную сторону.
— Вы не сказали, кто вы?!
Старик на мгновение замер, слегка повернул голову.
— Разве? Моя фамилия Инштейн. Франк Инштейн.
Он пошёл дальше, а Бодинг смотрел ему вслед, пока тот не исчез, растворился, дематериализовался где–то в бесконечности коридора.