Счастливые люди (прозаическая пьеса) часть 4
Линхардт проснулся от внезапного внутреннего толчка, но глаз не открывал. Какое–то тревожное чувство закралось в голову, будто кто–то есть рядом и пристально наблюдает за ним. Профессор приоткрыл один глаз и увидел чьи–то ноги. Тело словно пронзило током.
— Кто вы?! — Линхардт вздрогнул всем телом, подогнул ноги и вскарабкался и изголовью, — Как вы сюда попали?!
— Успокойтесь, профессор, я не ваша смерть. Меня зовут Франк. Франк Инштейн. Прошу не путать с известным литературным персонажем.
Линхардт протянул руку к тумбочке, нащупал, всё ещё дрожащими от внезапного пробуждения руками, очки и надел их. Теперь он мог в подробностях рассмотреть лицо нежданного гостя. Кто же не слышал про Франка Инштейна, миллионера, филантропа, основателя различных фондов, партий, общественных организаций. Но одно дело смотреть на его физиономию в газете, другое — среди ночи в палате сумасшедшего дома. Голубоватый свет, падающий от ночника искажал и без того зловещие черты гостя, делая лицо мертвецким и чудовищным. От внезапного появления гостя, когда ночные кошмары смешиваются с явью, Линхардт всё ещё не мог определить, сон это или уже нет? Инштейн хотел казаться добродушным, даже, улыбался, сложив узловатые пальцы на массивном костяном набалдашнике своей трости, тем более жутким казалось лицо старика. Профессор никак не мог унять дрожь и спрятал руки под одеялом, щипая себя за мошонку, отчасти для того, чтобы определить спит ли он, отчасти, чтобы физической болью отвлечь свой страх.
— Что вам от меня нужно? Зачем вы пришли?
— Знаете, профессор, из–за вас. Я никогда не был в сумасшедшем доме. Я представлял его другим. Знаете, такой… сборище корчащихся в муках, одолеваемых демонами людей. Как на полотнах Босха. А тут совсем не так… Я, даже, несколько разочарован.
— Из–за меня?! — удивление профессора сменило его беспокойство. Он вытащил руки, поправил очки и внимательно посмотрел на Инштейна.
— Мне хотелось лично увидеть человека, который так много сделал для меня, что я даже не знаю, смогу ли я по достоинству его вознаградить.
— О чём вы?
— Если бы вы знали, какую неоценимую услугу вы мне оказали, профессор…
— Послушайте, вы можете мне объяснить, что вы тут делаете и для чего я вам понадобился или я вызову санитаров и вас вышвырнут отсюда!
— Вы хотите, чтобы вас поливали холодной водой из шланга, а потом привязали к кровати?
— У вас устаревшие представления о методах психиатрии. Объясните, зачем вы здесь?!
Старик поднял голову, словно раздумывая, стоит ли говорить свой секрет сейчас или ещё немного помучить. Линхардт напряженно ждал. Мысли путались, но сколь–нибудь внятного объяснения не находилось. Всё что он мог себе объяснить — это была Мария Сомберг.
— Мария Сомберг, — Инштейн словно прочитал мысль профессора.
— И что? — вздрогнул тот, — Как это связано с вами?
— Всё очень просто. Многим людям свойственно делать умозрительные нагромождения вокруг простых вещей. Что сильные мира обладают какими–то сверхъестественными знаниями и способностями, строя хитроумные планы. Всё гораздо проще. Вы отказались признавать её психически здоровым человеком.
— Ну так и есть… У неё ярко выраженное биполярное расстройство на фоне маниакального…
— Ах, профессор, я не специалист в этой области, — перебил старик, — дело в том, что я сначала хотел вас убить…
Линхардт остолбенел.
— Да–да… Если бы вы отказались подписать, а потом… То, что было препятствием, вдруг оказалось пользой! — Инштейн расплылся в улыбке, — Представляете?!
Линхардт не представлял. Он по–прежнему смотрел на гостя остекленевшим взглядом изумлённого папуаса, впервые увидевшего пластиковую бутылку из–под «Кока-колы».
— Так, это по вашей милости вот это всё? Это вы мне звонили и настроили госпожу Рингель? — Линхардт стал блуждать глазами перед собой, собирая обрывки фактов, догадок в единую логическую цепь.
— Ну что вы… я же не злодей какой–нибудь, да и можно ли организовать стихию? Нет, это целиком ваша заслуга.
— А намерение убить, это не злодейство?
— Убийство во имя демократии и свободы — высшая степень гуманизма, профессор. Целые страны и миллионы людей уничтожаются во имя свободы, не говоря о каком–то простом профессоре.
— Так что же вас остановило?
— Видите ли… события стали развиваться так стремительно, что ваша смерть уже не имела никакого смысла. Напротив, если бы вы дали заключение, что Мария Сомберг здорова, началась бы долгая и нудная избирательная кампания, финансовые затраты… топкое болото, с неизвестным и сомнительным результатом. И я подумал, зачем? А так… Благодаря вам, она возглавила протест, который затем перерастёт в революцию. Люблю быстрые и кардинальные решения, а не вот эту всю бюрократическую возню.
— Погромы и бесчинства обезумевшей толпы вы называете революцией?
— Победившие всегда называют захват власти, пусть даже и кровавый погром — революцией. Так более благозвучно.
— А убийства, аресты, обвинения в сумасшествии — демократией и свободой?! Брависсимо! Осталось, день назвать ночью, а воду — сушей! Бред воспалённого сознания! И что, Мария Сомберг теперь политический деятель?
— А что вас удивляет?
— Она же больной и несчастный человек…
— Она счастливый человек, профессор! Вы не представляете, какой она счастливый человек! Как ей хотелось внимания. Она его получила. Мне удивительно, что вы столько лет её вели и не поняли, что ей нужно. Теперь она — Жанна Д’Арк! Анна де Мерикур! Марианна революции!
— Какой же вам прок от того, что психически нездоровые люди будут заниматься политикой?
— Этими людьми легче манипулировать, профессор. Они легче принимают решения, которые мне необходимы. Да и что в том такого, что они безумны? Кто не безумен?! Вы, профессор? Почему тогда вы здесь? Безумие — категория, скорее, социальная и политическая, чем медицинская и очень субъективная. Когда–то безумцами называли гомосексуалистов, педофилов. Сейчас это уважаемые люди. Кроме того, вам ли не помнить великих безумцев? Композиторов, художников, тиранов. Какой бы бледной и скучной была бы наша жизнь, если бы не безумцы! Они заставляют этот мир двигаться! Так почему не сделать безумство нормой?
— Куда же они двигают этот мир? В бездну? Мне кажется, что я разговариваю с дьяволом.
Инштейн посмотрел на профессора и загадочно улыбнулся.
— Вы же убежденный атеист, профессор?
— Атеист — человек, не верящий в Бога, но не в дьявола. А я, чем дольше живу, тем сильнее убеждаюсь, что Бога нет, а дьявол… дьявол есть.
— Профессор, как можно лечить душу, такое иррациональное, метафизическое творение, будучи таким махровым материалистом и циником? Это всё равно, как сочинять музыку с помощью математики.
— Я лечу психику! Это вполне конкретная, осязаемая и достаточно изученная категория! А душа… Душа — это из религии, господин…
— Инштейн.
— Да–да… Я не священник и души не излечиваю. У вас превратное представление о психиатрии.
— Ну, а как же понятие «душевнобольные», профессор? Больные души? Разве в этом есть противоречие?
— Это термины из народной дремучести, как «грудная жаба», либо «разрыв сердца». Душевнобольные — это грешники, преступившие религиозные и людские законы, преступники, убийцы. Это их души больны. Это у них отсутствует совесть и сострадание. Люди, вроде вас, пользующиеся умственной слабостью несчастной девочки — душевнобольные! А то, что вы имеете под этим в виду, простое нарушение нервной системы! Одной из систем организма человека!
Инштейн натянул деланную улыбку, будто профессор сказал несусветную глупость.
— Интересное умозаключение… Значит, вы и меня записали в душевнобольные? Особенно странно это слышать от умалишенного.
Старик рассмеялся противным скрипучим, похожим на кашель, смехом.
Если не брать в расчёт физические ощущения самого Линхардта: странный запах, исходивший от гостя, посторонние звуки, доносившиеся в палату, можно было бы предположить, что всё это видение, фантасмагория, медикаментозная галлюцинация на фоне событий и собственных рассуждений прошедших накануне. Но Франк Инштейн был наяву! Он мог до него дотронуться, схватить того за нос. У Линхардта появилось страстное желание выхватить трость и врезать набалдашником этому старикану по голове за его чванливый тон, да и вообще, за то, что пытается использовать Марию. Казалось, этот старик и был персональным воплощением той силой, которая так настойчиво толкает его, Линхардта, мир к краху. Линхардт посчитал это не такой уж и сложной затеей. Но, как только профессор приготовился к рывку, Инштейн резко встал, убрал трость за спину и слегка поклонился.
— Мне, пожалуй, пора, — противно улыбнулся старик,— Да и вам нужно отдохнуть от впечатлений. Как же мне вас отблагодарить? Хотите, вам будут приносить еду из ресторана? Я знаю одного повара, он просто волшебник! Или… лучшую палату? Вам ведь тут долго лечиться?
— Мне от вас ничего не нужно! — расстроился профессор, понимая, что его план не осуществится, — Убирайтесь! Убирайтесь вон!
Но если не получилось выхватить трость неожиданно, то почему бы не попробовать это сделать силой? Вряд ли этот старик окажет серьёзное сопротивление. Линхардт вскочил с кровати, но, не успев сделать и шага, из темноты возникли две фигуры санитаров Хасана и Али. Линхардт осёкся, ссутулился и сел обратно на кровать.
— Вам определённо нужна помощь, профессор. Если потребуется консультация за границей, вы только намекните, я вам организую лучшего психиатра.
— Убирайся! — истошно заорал Линхардт.
Несмотря на присутствие санитаров, он кинулся на старика, выхватил у него трость и стал наотмашь бить Инштейна. Увесистая трость с тяжёлым костяным набалдашником, казавшаяся массивной, оказалась очень удобным орудием, а Линхардт с такой лёгкостью и ловкостью её управлялся, что от головы Инштейна вскоре осталась сплошная кровавая каша. Но к удивлению профессора, он оставался стоять и более того — говорить. Он повторял одно и то же после каждого удара тростью: «Сумасшедший!». Это придавало Линхардту ещё больше злости и ненависти, вкладываемых в каждый удар. И бил до тех пор, пока он не почувствовал, что кто–то схватил его сзади. Линхадт бросил трость и приготовился к тому, что санитары его сейчас привяжут к кровати. Даже сжался весь и зажмурился. Но его просто держали за плечи.
— Что вы делаете, профессор?!
Линхардт оглянулся. Это был Бодинг.
— Вы, Генрих?! — отшатнулся профессор, — Он меня вывел из себя, — он указал в сторону Инштейна, — Хасан не будет меня связывать?
— Кто вывел? — Бодинг внимательно следил за блуждающим взглядом профессора. Профессор оглянулся, но вокруг не было никого. Ни старика, ни трости, ни следов крови. Не было и санитаров. Линхадту стало неловко и неприятно, что только он один видел этого старика.
— Генрих… а что я делал?
Бодинг озадаченно опустил голову, что для профессора красноречиво говорило, что у доктора появились большие сомнения относительно его адекватности.
— Я только что разговаривал с Инштейном… Нет, не подумайте, что я хочу отвлечь вас разговорами. Я действительно схожу с ума. Я видел его, как вас сейчас. Даже успел размозжить ему голову его же тростью. Мне страшно…
— Если вы сами себе ставите диагноз, то не всё так плохо, профессор. Разговаривали с Инштейном, говорите? Кто это?
— Разве вы не знаете Франка Инштейна? Миллионера?
— Нет… не знаком. Не слышал.
Линхардту показалось, что Бодинг ответил с некоторой иронией, будто это очередная выдумка профессора.
— Может это вам покажется странным, но я уверен, что это его рук дело.
— Что именно?
Профессора начала раздражать эта манера Бодинга переспрашивать и уточнять очевидные вещи с такой блаженной улыбкой.
— Что вам не понятно?! Мария Сомберг, вся эта вакханалия на улице! Это его рук дело! Это он мне звонил! Это он нажаловался Эмилии! Понимаете?!
Бодинг кивал с видом человека, которому всё давно очевидно.
— Да–да, конечно. Вам нужно отдохнуть, профессор. Госпожа Рингель распорядилась провести завтра консилиум. Вам нужно быть в форме. Может, дать вам что–нибудь успокаивающее?
— Кого будем смотреть?— заинтересованно спросил Линхардт.
Бодинг несколько замялся и взял паузу. Профессор настойчиво ждал.
— Вас, профессор…, — выдохнул доктор.
— Вот как? — Линхардт горько улыбнулся, покачал головой и сунул руки в карманы, — Как это странно, Генрих… Как это странно. Теперь я оказался в роли объекта обследования. Наверное, прав был старик. Кто не безумен?
— Ну что вы, профессор, это простая формальность… Вы слишком эмоционально отнеслись ко всем этим событиям…
— Видите ли… коллега, — профессор, произнеся: «коллега», слегка вздрогнул, посмотрел на Бодинга. У того был всё такой же внимательный и несколько снисходительный взгляд, — человек, которого подозревают в психическом расстройстве, не имеет, в отличие от преступника, право на презумпцию невиновности. Он должен сам доказать свою вменяемость. У него нет адвоката. У него только судьи и прокурор.
— Профессор! Я буду вашим адвокатом! Да вы и сами себя в состоянии защитить!
— Спасибо, Генрих…
Профессор устало опустился на кровать, сложил руки и склонил набок голову, уставившись в одну точку. Бодинг хотел ещё что–то добавить, но профессор был в такой задумчивости, что доктор только разочарованно мотнул головой и вышел из палаты.