Счастливые люди (прозаическая пьеса) часть 3
Линхардт лежал на кровати, смотрел в потолок, а из глаз текли слёзы бессилия, наполняя ушные раковины. Бодинг растерянно обвёл взглядом палату, ещё раз с сожалением посмотрел на профессора и уже хотел выйти, когда его окликнул Линхардт.
— Генрих! А знаете, я сейчас чувствую себя Максом Петенкофером.
— Кем? — недоумённо обернулся Бодинг.
— Исследователь холеры. Макс Петенкофер, чтобы доказать свою точку зрения, выпил культуру холерных вибрионов. Или Джесс Ласеар. Он провёл на себе эксперимент и заразил себя жёлтой лихорадкой. Правда, ему не так повезло, как Петенкоферу. Он умер. Я тоже провёл научный эксперимент.
— Какой ещё эксперимент, профессор? Это что, всё… была симуляция? Спектакль? Вы ставили эксперимент на мне? Вы пытались изобразить психопатический припадок?
— Нет, нет. Вы не представляете, Генрих. Я был за пределом разума. Я нисколько не симулировал. Не думал, что я смогу когда–нибудь почувствовать, что чувствуют мои пациенты.
— И что вы чувствовали?
— Ничего. Абсолютное безразличие. Я не чувствовал страха, боли, своего тела. Это необъяснимо… И при этом была такая лёгкость…
Бодинг присел на край кровати и с интересом разглядывал Линхардта.
— Вы хотите сказать, что вы сейчас абсолютно адекватны? В каком году вы родились?
— Генрих, давайте лучше я скажу, в каком году родился Карл Ясперс. Когда я вспоминаю свой год рождения, мне становится страшно. Я помню ещё паровозы.
— Я всё же не совсем понимаю, что с вами произошло. С какого момента вы считаете, что потеряли рассудок?
— Энергия толпы очень заразительна. В какую–то минуту я почувствовал, что мне тоже хочется кричать с таким же неистовством. И всё. Меня будто несёт в открытое море. Это страшное чувство. Страшное. Ну что вы, Генрих, вы так и будете сидеть? Освобождайте уже меня!
Бодинг ещё раз посмотрел на профессора, сопоставляя его слова с его реакцией и стал расстёгивать ремни. Линхард приподнялся и сел у изголовья.
— Психика человека, как и его организм, имеет иммунитет. И у каждого человека он свой. Одного достаточно испугать в детстве собакой и он потеряет рассудок, другой пройдёт войну, смерть, мучения и останется жизнерадостным и психически здоровым человеком, даже с физическими недостатками, калекой, но не психом. В силу каких–то особенностей моей психики, мне удалось вернуться оттуда. Иммунитет ли это, либо я не прошёл точку невозврата, не знаю. Это всё ещё нужно обдумать. Но то, что я пережил, это бесценный опыт. Это стоит записать. Давайте пойдём в мой кабинет и обсудим это в другой обстановке.
— Профессор, этот эксперимент вам чуть не стоил жизни. О каком кабинете вы говорите? Там сейчас неизвестно что. Я вызвал полицию, но что она сможет сделать и как долго ещё они будут протестовать, не знаю. Я считаю… Может, стоит пока побыть здесь? Пока всё не утихнет? Мы распространим релиз, что профессор Линхардт…
— Сумасшедший! Ха–ха–ха! Какая ирония судьбы… какая ирония…
— По крайней мере, мы можем выиграть время.
Линхард встал с кровати и подошёл к окну. На улице всё ещё продолжал бурлить людской поток. Профессор вдруг улыбнулся горькой скорбной улыбкой.
— Они ведь счастливые люди, Генрих.
— Чем же они счастливы, профессор?
— Сумасшедшие не страдают от того, что они сумасшедшие. В этом и заключается их счастье. Страдают только окружающие, близкие, но не они сами.
— Вы же не считаете всех этих людей сумасшедшими?
— Как сказать, Генрих. Каждый в отдельности, возможно… скорее всего, нет. А все вместе… тяжёлый случай острого психоза. А то, что любое такое действо привлекает сумасшедших со всего города, как навоз мух — бесспорно, — Линхардт умолк, глубоко вздохнул, лицо его просветлело, стало торжественным, — А ещё, Генрих, знали бы вы какое это счастье, когда тебя не мучают сомнения. Правильно ли ты поступил, не обидно ли сказал, как к тебе отнесутся. Нет… это счастье. Я всю свою жизнь мечтал о таком, — глаза профессора увлажнились. Он часто заморгал, снял очки, сильно зажмурился и сжал переносицу, — Я трус, Генрих, я всегда сомневался…
— Вы, трус?! Разве трус вышел бы к разъярённой толпе? Разве стал бы сопротивляться такому бешеному давлению, упрёкам, угрозам? Нет, профессор, кто угодно, но только не трус.
— Трус, трус… Я лучше знаю, Генрих. Не будь я трусом, разве я был бы здесь? Я обманываю себя, что всё ещё может измениться, мой вопрос пересмотрят и я вернусь к обычной жизни… Всё это обман. Не будь я трусом, я бы давно с этим покончил…
— Но, профессор, так и будет! Это помешательство пройдёт, всё вернётся в нормальные рамки! Что вы такое говорите?! Вы этим только даёте повод сомневаться в вашем психическом состоянии!
Профессор поднял глаза на Генриха и пристально, с попыткой угадать какой–то скрытый смысл его слов, стал всматриваться в лицо ассистента.
— Может быть, вы и дождётесь, Генрих. Я восхищаюсь вашим самообладанием и, я бы сказал, смелостью, хладнокровием, какое вы проявили в непростой ситуации. Может быть и я, когда был в вашем возрасте, был таким же решительным, собранным… не помню. У вас могло бы быть большое будущее.
— Почему, могло? Я не собираюсь прекращать свою деятельность и у меня ещё очень много планов.
— К сожалению, все эти качества в новом грядущем обществе становятся, скорее, недостатками. Вы — белый мужчина, с традиционными взглядами, вы не гомосексуалист, не трансвестит. Поэтому ваши знания и опыт будут рассматривать в последнюю очередь. На первый план выходит ваша ориентация, цвет кожи, а теперь и психический диагноз.
— Вы впадаете в чёрный пессимизм.
— Может быть, может быть… Вон видите то убогое двухэтажное знание?
Бодинг посмотрел вниз и пожал плечами.
— Да, это старое здание больницы, там сейчас какие-то хозяйственные помещения, а что?
— Вон, окно на втором этаже, третье слева от фронтона, видите? Это был мой кабинет. Этого здания не было и того здания не было. Всё это построено гораздо позже. Было только вот это — крошечное, двухэтажное. Это и была вся больница на весь город, Генрих, представляете? От сорока до пятидесяти пациентов! А сейчас? Сколько сейчас больных?
— Я точно не скажу… около восьмисот — семисот… Если считать в пик сезонных обострений.
— Почти в двадцать раз?! При том, что жителей города стало меньше чуть не на четверть. Что случилось? Что за массовое помешательство?! Эпидемия шизофрении?!
— Этому много причин, профессор. Образование, доступность медицины…
— Доступность медицины?! — Линхардт сделал лицо клинического идиота после укола успокоительным, — Ха–ха… Нет. Их на самом деле стало больше. Это следствие нашего прогресса, возрастающих скоростей жизни, неспособность человека объять потоки, лавины информации. Раньше люди были заняты поиском пропитания, напряженно работали, создавали грандиозные проекты. А сейчас? Мы пользуемся открытиями и техническими достижениями прошлого века, только усовершенствуя их, придавая им привлекательные формы и цвета. Мы сходим с ума от безделья и потребления, от интернета и социальных сетей, мы почти не общаемся друг с другом. А мне теперь предлагают пересмотреть подходы психиатрии, её критерии в оценке психического здоровья? То, что всегда считалось ненормальным — теперь становится нормой? Теперь ненормальным стал я?
— Вы сгущаете, профессор. Это всего лишь чья–то грязная политика, она поменяется и будет…
— Не будет, Генрих! Не будет! Теперь эти… «счастливые люди» будут управлять политикой и нашей с вами жизнью! Поверьте… Теперь такие, как я и вы — сумасшедшие. Они раньше были меньшинством, теперь меньшинством становимся мы.
Снизу послышались полицейские сирены, в мегафон призывали к порядку. Но призывы приводили к обратному. Началась жуткая сутолока и неразбериха.
— Я вас должен оставить, профессор. Нужно посмотреть, что происходит в клинике.
Полицейские в итоге оттеснили протестующих и вылавливали отдельных активистов на территории клиники. Доктор Бодинг руководил санитарами и наводил порядок внутри клиники. Когда основная часть пациентов была распределена по палатам и установилась тишина, появилась Эмилия Рингель, как всегда, сопровождаемая двумя помощницами.
— А! Доктор Бодинг?! Это правда? Профессор Линхардт обезумел? Я нисколько не удивлена.
— Профессор Линхардт, — Бодинг приблизился к Эмилии и перешел на шёпот, — абсолютно нормален. Я специально объявил об этом, чтобы как–то утихомирить толпу.
— Тем не менее, я бы хотела, чтобы его осмотрели. Мне кажется, у вас необъективное отношение. Завтра же мы проведём консилиум.