Счастливые люди (прозаическая пьеса) часть 2

 

Обычно, Эмилия Рингель либо звонила сама, либо лично приходила к нему в  кабинет. Причины, не очень желательных для профессора встреч, были в основном профессиональные, в виде просьб проконсультировать либо поучаствовать в осмотре того или иного пациента. Никаких других отношений между ними не было. Эмилия недолюбливала  профессора, как мужчину. Кроме этого, Эмилия подозревала профессора, что его к ней отношение основано на банальной зависти, что её поставили во главе клиники, а не профессора Линхардта — опытного психиатра, столько лет верой и правдой  проработавшего в клинике. Но, к слову сказать, Линхардт и сам бы не взял эту должность. Ему претило администрирование. Он был приверженцем науки. Так или иначе, профессор платил ей той же монетой. Кто был инициатором и с чего начались эти неприязненные отношения, уже никто не помнит. Скорее всего, это был сам Линхардт. Во–первых, он не любил женщин–начальниц. Женщина–начальница  —  персона самовлюблённая и требующая повышенного уважения к себе со стороны мужчин, независимо от профессиональных качеств. Она всем своим существованием пытается доказать окружающим, что главная тут она и сомнения в этом могут привести к большим проблемам. Во–вторых, Эмилия Рингель была демонстративной лесбиянкой и феминисткой.  Пожалуй,  первое обстоятельство было не столь значительным и вызывали у профессора некоторую неприязненность, но вот второе… Линхардта бесило жутко. Она постоянно выпячивала свой феминизм, даже в тех вопросах, которые и не относились к отношениям полов.  Эмилия распорядилась переодеть весь женский персонал в брюки, запретила косметику и распущенные волосы. Теперь Линхардт, хоть и продолжал инстинктивно оглядываться вслед молодым практиканткам или девушкам из офиса, былого азарта и интереса уже не осталось.  Он вздыхал, мысленно ругал себя за эту привычку, затем ругал Рингель, что лишила этого эстетического удовольствия. Из мужчин–специалистов остался он и Бодинг, пришедший не так давно. Другие мужчины чудесным образом ушли. Остались только санитары и технические работники.  Сексуальная ориентация Эмилии его не сильно волновала и он вспоминал о ней только при личном контакте. Профессор часто ловил себя на мысли, что думает не о предмете разговора, когда такой контакт происходил, сколько о том, какие механизмы движут людьми в однополых отношениях и как практически происходит совокупление среди женщин. Не то, что бы у него для этого не хватало знаний или фантазии, скорее это было недоумением.

            — Здравствуйте! — доброжелательно, но сдержано поздоровался профессор,  переступив порог кабинета, — Вы меня искали?

            — Здравствуйте профессор, — ответила Рингель  несколько озабоченным и расстроенным тоном, — Да, я вас искала.

Эмилия встала из-за стола, вероятно, для большей внушительности и серьёзности предстоящего разговора. Высокая, чтоб не сказать, долговязая, на пол головы выше Линхардта, женщина с короткой  стрижкой и вечно унылым лицом, выражающее один большой упрёк. Она смерила Линхардта, как ему показалось, недоброжелательным взглядом. Профессора охватило небольшое волнение. Слишком насыщенная событиями была первая половина дня. В голове ещё продолжался спор с незнакомцем, звонившим по телефону.

            — И что за срочность?

            — Мне звонили по поводу вашей пациентки…

— Марии Сомберг?! Кто звонил?! — выпалил профессор, не сомневаясь, что речь может только о ней.

— Это не имеет значения. Зачем вы глумитесь над девушкой? Вас попросили написать заключение, а вы? В этом вся ваша мужская сущность!

— Да какая ещё сущность?! При чём тут гендерная принадлежность?! Я написал, как врач–психиатр, давно наблюдающий Марию, хотя там требовалось заключение психолога. Вы все, что, сговорились?!  У неё совершенно явное биполярное расстройство. Тут не в чем сомневаться. Если вы не доверяете мне, давайте проведём консилиум…

— Мы смотрели её и не обнаружили  ничего такого, что бы мешало ей вести нормальную жизнь! Она вполне адекватна. А вы отнимаете у неё эту возможность. Она имеет полное право, как и любой член нашего общества! Я обратила внимание на ваше предвзятое отношение к женщинам.

— Что? Что за ерунду вы говорите?!

— Да–да! Типичное маскулинное пренебрежение! 

Эмилия стала медленно надвигаться на профессора и нависла над ним. Он непроизвольно попятился. Обвинения были не столько обидные, сколько несправедливые. Он никогда не подвергал унижению женские особенности, одинаково относился к шуткам, как про мужчин, так и про женщин, если это смешно. Никогда не выпячивал свою мужскую принадлежность. И в пациенте всегда видел больного, а какого он был пола, заботило в последнюю очередь.

            — Даже в ваших исследованиях сквозит этим пренебрежением. Что стоит одно только утверждение, что психически больных женщин больше, чем мужчин, что женщины более лабильны и эмоциональны и поэтому больше подвержены психическим расстройствам!

            — Это не утверждение, а статистика!

            — Статистика?! Откуда берётся эта статистика?! От таких вот женоненавистников, как вы?! Которые любой эмоциональный всплеск женщины записывают в психические расстройства?! А они — здоровы!  Такие как вы унижаете этим женщин! Женщины имеют те же права, что и мужчины!

            — При чём тут права женщин?! При чём тут моё отношение?! Что за категорические и беспочвенные обвинения?! Я заслужил достойного уважения! Я свою  степень заработал не на почве мизогинии, а на почве научной психиатрии! Учтите это! Я сейчас говорю не как мужчина, а как врач!  Мария Сомберг — психически больной человек! Су–ма–сшед–шая! — по слогам прокричал Линхардт, стараясь не слишком показывать своё раздражение, — Не знаю, кому в голову пришла идея сделать из неё политика, но никаких других заключений я давать не намерен!

            — Проблема в том, что вы живёте представлениями прошлого века, — Эмилия выпрямилась, понизила голос, понимая, что надавить или заставить профессора не удастся, — и пользуетесь оскорбительной терминологией времён карательной психиатрии, когда за любое отклонение от так называемой вами «нормы», человека объявляли сумасшедшим. Я вижу, вы до сих пор скучаете по этому времени. Но, слава Богу, времена изменились и таких, как вы… мракобесов… гомофобов и фашистов становится всё меньше и меньше. Вы никак не можете смириться, что все люди равны независимо от пола, расы, сексуальной ориентации, физических или психических особенностей! Объявляете сумасшедшими всех, кто не отвечает вашим представлениям!

            — Это просто великолепно! — Линхард захлёбывался от переполняющего чувства несправедливости и хотелось наговорить ещё больше гадостей, чтобы быть в представлении Эмилии ещё мерзче, чем она его себе представляет, — Это вершина гуманизма и либерализма! Давайте объявим психиатрию лженаукой! Закроем все психиатрические клиники, распустим больных, даже таких, как старик Грондем, загрызший насмерть восемь  человек! Нет! Давайте посадим его в мэрию! Великолепно! И я не гомофоб, Эмилия, раз эта тема вас заботит больше, чем мои профессиональные  способности! Я — идиотофоб! Но не к больным идиотией, а к здоровым, несущим идиотскую чушь! Вы можете удовлетворять свои сексуальные фантазии, как вам заблагорассудится, но не надо мне доказывать, что это нормально! Оставьте мне мои фантазии! Их осталось не так и много!  Если человек психически болен, то не нужно придумывать всякие маскирующие термины: альтернативнодумающий, умвственнопозитивный! Как вы это делаете с другими словами! Они — сумасшедшие! И это медицинский факт! Такой же, как… инвалидность. Она бывает временной, а бывает — навсегда!

Эмилия презрительно слушала Линхардта, но не перебивала. Может, в силу его эмоциональной  и порывистой речи, в которой  он хотел высказать всё, что он думал долгое время о новых течениях, а быть может, дать выговориться профессору и тем самым окончательно развеять свои сомнения на его счёт, что подтверждалось  киванием головы Эмилии. Она как бы говорила: «Да–да, все с ним ясно, так и есть — фашист, гомофоб и мизогин».

            — Я молчал, когда вы устроили тут свои феминистские порядки! Но диктовать мне, кто болен, а кто нет — не позволю! Почему я должен менять критерии оценки душевного здоровья в угоду модным веяниям?! Может и законы физики пересмотреть?! Ньютона, с его Законом Всемирного тяготения, в мусорный бак?! Отме́ните гравитацию?! Прекрасно! Вспорхнёте и полетите?! Напридумывали, понимаешь, законы! Шовинисты и душители свободы!

            — Вы намеренно всё извращаете! Я буду вынуждена ставить вопрос  перед Коллегией о вашем соответствии… И из Департамента здравоохранения мне звонили по поводу вас.

            — Да, пожалуйста! Сколько угодно! Но я не пойду на поводу чьих–то безумных фантазий!

            Профессор выскочил из кабинета, не дав Эмилии договорить. И пусть, что будет. Внутри всё клокотало, но Линхард уговаривал себя, что может это и к лучшему. Он уедет на юг, к дочери. Снимет маленькую квартирку, будет писать, ловить рыбу, греться на солнце. Пошло оно всё к чёрту, раз его опыт и знания превращаются в угрозу для «нового общества». Жаль Генриха. В былые годы он смог бы добиться больших успехов в научном плане, да и как практикующий психиатр. Он умница. Но что делать, раз сумасшествие становится не болезнью, а особенностью характера.

«Мужчина с параноидальным характером. Или… женщина кататонического типа. Какой бред! Скоро им начнут выдавать водительские права. Почему бы и нет?! Вы шовинист, профессор?! — Линхард продолжал мысленно спорить с Эмилией и всеми, в её лице, кто отстаивает эти самые правила „нового общества“, — Да! Вы шовинист и фашист! Вы не даёте людям права быть равными! Что за предрассудки, проверять психическую адекватность у пилотов или военных?! Это дискриминация! Необходимо  ввести квоты, как в случае с женщинами, трансгендерами, цветными. Пусть сумасшедшие будут представлены в правительстве, парламенте. Что такого? Почему те, кого ранее называли сексуальными извращенцами, получили такую возможность, а психические извращенцы лишены этого?».

После ухода Линхардта Эмилии Рингель позвонил тот же мужчина,  который  жаловался на профессора ранее.

— Госпожа Рингель? Что вам ответил профессор?

— А… господин…

— Моя фамилия вам ни о чём не скажет…

— Профессор непоколебим. Он категорически отказывается. Мне очень жаль.

— Этот вопрос можно решить без него? Он ведь не единственный психиатр в клинике?

— Я бы рада вам помочь, господин… Но видите ли… По правилам клиники заключение может дать только врач, который её наблюдал… Мне очень жаль… Если бы профессор оказался нетрудоспособен, либо с ним произошёл…

— Вы имеете в виду, если бы он погиб?

— Ну… как вариант…

— Спасибо, госпожа Рингель, вы мне подали идею.

— В каком смысле? — оторопела Эмилия.

— До свидания.

Линхард нашёл Бодинга в боксе «психозов». Он осматривал новую пациентку, а  Линхард всё продолжал свой внутренний спор, чем вызвал подозрение у Генриха.

— Вы очень возбуждены, профессор, — участливо и спокойно произнёс Бодинг, — неприятный разговор с Эмилией Рингель.

— Даже не знаю, как вам сказать, Генрих… По всей вероятности, я покину клинику.

— Как?! Это всё из–за этой девушки… Марии? Что за ерунда? Кто её опекает? Для чего всё это? Может, всё ещё обойдётся,  вы принимаете слишком близко к сердцу. Может, не стоит делать поспешных выводов?

— Нет, Генрих. Это не поспешные выводы, это выводы нескольких лет раздумий и размышлений. Я действительно не способен принять эту новую реальность. Я вижу, что ещё чуть–чуть и мир окончательно свихнётся. Он и сейчас не совсем здоров…

— Вы драматизируете, профессор.

— Я бы очень хотел найти хоть какое–нибудь подтверждение, что это не так, но с каждым разом убеждаюсь ещё сильнее. Это не возрастные страхи, Генрих. Вы молоды и, как любой молодой человек, полны оптимизма, поэтому не можете рассмотреть проблему реально. Мир действительно сходит с ума и что самое досадное, что ты ничего не можешь с этим сделать. Тебя самого увлекает этот поток и ты бессилен.

— Профессор! Эмилия Рингель — не последняя инстанция принятия решений. Есть Коллегия, в конце концов, суд. Можно побороться.

— Эх, Генрих, если бы всё дело было в одной Эмилии…

С улицы начали доноситься какие–то возгласы. Линхардт и Бодинг подошли к окну. Перед центральным входом в клинику за высокой решетчатой оградой собралось около трёх десятков людей, с какими–то плакатами. Они что–то выкрикивали, требовали. С высоты восьмого этажа было трудно прочитать и расслышать их требования, но Линхардт обречённо посмотрел на Бодинга и произнёс:

— Кажется, началось…

— О чём вы, профессор?

— Пойдёмте вниз, Генрих. Я думаю, что это всё из–за  Марии Сомберг.

Бодинг удивлённо взглянул на профессора, затем посмотрел снова в окно.

            Тем временем, к горстке протестующих стали прибывать всё новые и новые силы. Напор и ожесточение нарастали, но охрана клиники ещё кое–как сдерживала толпу. Внизу Линхардт и Бодинг столкнулись с Эмилией. Она была испуганна и растеряна, но заметив Линхардта взбодрилась, словно увидела причину своих страхов и накинулась на профессора со всей пылкостью:

            —  Вот! — трясла Эмилия пальцем в сторону толпы, — Это всё результат вашего упрямства! Вашего высокомерия и ваших мужских амбиций! Вот чем оборачивается  ваша мужская мстительность!

            — Возьмите себя в руки и вызовите полицию, пока они не разнесли клинику!

            — Полицию?! Теперь вы требуете вызывать полицию?! Нет! Люди имеют право на протест! А вы идите и объясните им, почему вам плевать на их права! Почему вы отказываете их лидеру в конституционном праве!

Эмилия развернулась и широким шагом направилась по коридору, увлекая за собой двух перепуганных помощниц, как ударный авианосец в сопровождении мелких кораблей обеспечения.

            — Что я вам говорил, коллега? Партия Идиотов существует и, как мне кажется, за ней большое будущее.

Линхард взглянул на стоявшего в недоумении Бодинга, затем на толпу. Теперь он чётко видел, надписи на плакатах. На всех них была одна фамилия — Линхардт, только требования немного отличались: от простых подростковых оскорблений до призывов повесить, сжечь, разорвать в клочья.  Линхард решительно открыл дверь и направился к толпе. Бодинг кинулся за ним.

            — Что вы делаете, профессор?! Разве вы не видите, что они настроены очень агрессивно?!

            — Я постараюсь их успокоить. Я скажу, что увольняюсь из клиники и пусть, хоть, всем выписывают справки, что они здоровы.

            — Они вас просто не станут слушать! Давайте хотя бы я позову Хасана и Али!

Он махнул рукой в сторону вестибюля и дверях показались два здоровенных санитара –араба. Они подошли и встали по сторонам от профессора. Толпа  бурлила.  Линхардт  поднял руки, призывая замолчать. Его взгляд выхватывал отдельные лица протестующих, перекошенные ненавистью, бесноватые и оголтелые.  Он отчаянно пытался найти среди них Марию,  чтобы обратится к ней. Пусть она  ничего и не ответит, но ему нужны глаза, которые смогут слушать. Линхардту было страшно. Он не понимал, что такого он совершил, что к нему разыгралась такая ненависть в людях, к человеку, многие из которых никогда не видели его и не знали о его существовании. Это можно было бы понять, если бы все они были сумасшедшими и их психическое обострение произошло одновременно. Но он был уверен, в жизни они обычные люди, может, даже добросердечные соседи, которые никогда не скажут грубость в твой адрес. А тут… Если психика отдельного человека ещё поддаётся какому–то лечению, либо  контролю, то психика толпы безгранична в познании. И вылечить её практически невозможно. Толпу  можно только разогнать, подавить или расстрелять.

            — Я прошу вас дать мне сказать! Тише! Послушайте! Да послушайте! Я ухожу из клиники! Это моё решение! Слышите?! У–хо–жу!!! — профессор тщетно пытался перекричать толпу. Но его слова тонули в шуме и уже не имели никакого значения. Напротив, толпа заводилась от этого ещё больше.  После нескольких попыток докричаться, он некоторое время стоял молча.  Затем, глядя на всю эту массу кричащих и что–то требующих людей, Линхадту словно передалась эта энергия,  его обуял какой–то азарт. Страх сменился на странное чувство куража и злорадства. Он начал дирижировать,  толпой, размахивая руками. Агрессия начала нарастать на глазах. В глазах профессора появился дьявольский огонь. Когда в него полетели камни, с профессором вообще произошла странная метаморфоза. Не заботясь, что в него могут попасть и нанести увечья он начал лаять, корчить рожи, поворачиваться и показывать задницу. Он бегал вдоль ограды, словно обезьяна перед клеткой со львом, в абсолютной уверенности, либо абсолютном безразличии, что этот «лев» может сломать или перепрыгнуть ограду. К шуму со стороны толпы  начал добавляться шум сзади. Вначале Бодингу это  показалось, но взглянув на Хасана и Али, по их выражению понял, что это не чудится. Он оглянулся. Из окон кричали пациенты. В клинике тоже нашлось немало сочувствующих. Некоторые встали на подоконники и размахивали какими–то тряпками. Затем вниз полетели различные предметы. Известно, что любое такое уличное возбуждение притягивает, словно магнитом, всех городских сумасшедших. Ну, а если это происходит у стен, где сумасшедшие сконцентрированы — жди беды.

            — Идиоты! Идиоты! Вы все идиоты! Партия идиотов!!! — истошно орал Линхардт собравшимся.

Толпа взревела. Часть её пыталась прорваться через охрану в воротах, часть отчаянно  трясла ограду, а некоторые уже лезли через неё. Охрана уже не могла сдерживать натиск и сдалась. В воротах образовалась давка, что дало время на побег. Бодинг  дал команду  и Хасан с Али  подхватили профессора под руки и понеслись с ним к дверям.

            — Идиоты! Дебилы! — продолжал выкрикивать профессор.

Бодинг следом успел закрыть двери и  авангард толпы уперся в закрытую дверь. Бодинг понимал, что прорыв в клинику дело нескольких минут.

            —Тащите профессора в «острый» бокс! — скомандовал Бодинг санитарам. Линхардт  растерянно оглянулся и только  подогнул ноги. Санитары бегом понесли его по коридору.

            — Оставьте меня! Оставьте! — доносилось из гулкой глубины полутёмного коридора.

По клинике носились больные. Никто из них не понимал, что происходит, но всеобщее возбуждение достигло своего апогея. Стоял неимоверный гвалт. Персонал старался не высовываться. В «остром» боксе тоже было неспокойно. Обитатели трясли решетки  и били в стены всем, что  попадалось под руки.

            — Я думаю, что сюда они не прорвутся.

            — Зачем? Зачем вы меня притащили?! Я не хочу чтобы меня запирали! Отпустите! — Линхардт извивался в крепких руках Хасана и Али. Бодинг показал, чтобы они отпустили профессора.

            — Профессор,  нужно просто переждать.  Это надёжное место. Вам лучше  сейчас побыть здесь, пока всё не уляжется.

            — Надёжное место! Ха–ха–ха! Уляжется?! Ха–ха–ха! Уляжется! Выпустите!

Линхардт метался по палате и взгляд беспристрастного постороннего наблюдателя мог безошибочно определить, что этот пожилой мужчина был явно не в себе. Это было не просто возбуждённое  состояние. Профессор, то беспричинно смеялся, то требовал его выпустить, при этом чуть не с кулаками набрасывался на санитаров. Бодинг, не будь это его учитель, уже давно бы дал команду Хасану и Али привязать пациента к кровати и сделать укол успокоительного, но продолжал пытаться его успокоить, приводил убедительные аргументы и доводы,  которые ещё больше раздражали профессора. В конце концов, когда они кончились, он молча подал знак Хасану и через несколько мгновений Линхардт уже лежал зафиксированный на кровати.

            — Извините профессор, но это для вашего же блага.