Счастливые люди (прозаическая пьеса ) часть 1
Действующие лица:
Макс Линхардт — 63 года, профессор, психиатр.
Франк Инштейн — 85 лет, филантроп, миллионер.
Генрих Бодинг — 32 года, ученик и ассистент профессора.
Мария Сомберг — 26 лет, активистка, давняя пациентка профессора Линхардта.
Эмилия Рингель — 38 лет, директор клиники, феминистка, лесбиянка.
Больные. Санитары. Протестующие.
Утро было многообещающим. Звонила Анна. Появилась надежда, что долгое и мучительное отчуждение дочери наконец–то закончится и они смогут общаться, как раньше. Он не винил дочь в разрыве, но и сам не считал себя виновным. Это жизнь и взгляды на неё, даже у близких людей, разные. Через полтора года после смерти жены, Линхард решил устроить свою личную жизнь. Вначале появилась просто партнёрша для нечастых романтических встреч, Элен, а потом как–то само собой их встречи стали чаще и он предложил Элен переехать к нему, что казалось ему вполне логичным и естественным. Это–то и стало причиной скандала и разрыва с дочерью. Хоть, Анна и сама уже взрослая женщина и имеет довольно свободный взгляд на отношения, к его к увлечению отнеслась ревниво и крайне недоброжелательно. Она сочла это предательством и буквально, объявила, что знать его больше не желает и не хочет иметь с ним никаких связей. А совместная жизнь с Элен вскоре тоже не сложилась. В его возрасте тяжело заново выстраивать отношения. Все представления о быте, привычки и условности кальцинируются, превращаются в окаменелость и стоит где–то приложить усилие или повернуть не туда — хрусть… Появляется трещина, которую уже ничем не замажешь и не склеишь. Поэтому утренний звонок Анны был, как заветный свет маяка после долгих странствий в океане безнадёжных ожиданий и мрака.
Быстрым и лёгким шагом он взлетел по лестнице, улыбаясь и здороваясь с коллегами, вращая направо и налево своей седой, будто покрытой инеем, короткостриженой головой.
— Здравствуйте. Здравствуйте. А, Генрих! Как вам вчерашняя игра?
— Доброе утро, профессор! Я чуть не разбил телевизор…
Доктор Бодинг, крупный молодой мужчина, с густой роскошной бородой, взял щуплую ладонь профессора двумя своими большими мягкими руками.
— Разве это игра?!
— Да… Кто у нас с утра?
— Некая Сомберг.
Профессор задумался, затем кивнул и улыбнулся.
— Тогда пойдёмте, коллега?
В дверь кабинета тихонько и робко постучали.
— Входите, входите! — приветливо и игриво пригласил профессор Линхардт, — Кто у нас там?! А Мария! — на лице профессора на мгновение проявилось удивление, но вскоре, он ещё шире улыбнулся, — Здравствуй Мария! Проходи!
Темноволосая девушка, со спутанными, давно не видевшие воды и шампуня, волосами, беспокойным взглядом посмотрела на профессора, а затем перевела взгляд на ассистента, доктора Бодинга. Линхардт заметил, как она вздрогнула, остановилась и стала шарить глазами по полу, не зная, что делать дальше.
— Это доктор Бодинг, он просто зашёл ко мне в гости, — как можно приветливей сказал профессор Линхардт, мимикой показал, чтобы тот поздоровался с девушкой, подошёл к девушке и протянул ей свою ладонь, — Ну, здравствуй, Мария! Если ты хочешь, он сейчас же уйдёт, но учти, он очень хороший доктор, лучше, чем я. У него есть толстая и мягкая борода, а у меня нет… Ну?
— Здравствуй Мария! — кивнул Бодинг и улыбнулся.
Девушка несколько секунд раздумывала, затем посмотрела на бороду Бодинга и положила руку на ладонь профессора.
— Вот и прекрасно! Сколько мы не виделись? — профессор пытался поймать блуждающий взгляд девушки и двигал головой вслед за ним, — Месяцев пять? Тебя что–то беспокоит? Ты принимаешь лекарства, которые я тебе выписал?
Девушка кивнула и протянула какой–то бланк.
— Что это?
— Нужно написать… Что я здорова, — отрывисто произнесла Мария.
— Где написать? Зачем? Кто тебе его дал?
— Мне нужно… Что я здорова… — голова девушки затряслась, чем выдала свое волнение, нервозность и неприятия никакого другого ответа, кроме согласия.
— Что это? — профессор растеряно взглянул на Бодинга. Он взял бланк из рук девушки и пробежал по нему глазами. Это был настоящий бланк с государственной печатью и регистрационным номером, что–то вроде бланка медицинской комиссии, на обороте которого была графа: «заключение психолога». Профессор несколько озадачился, — Кто тебе это дал?
Девушка заметно занервничала. Линхардт внимательно наблюдал за реакцией девушки и судорожно перебирал в голове варианты, как поступить. Он давно наблюдал эту пациентку, больше восьми лет и знал, что за незаметным нервным беспокойством может последовать припадок ярости и придется вызывать бригаду.
— Разрешите взглянуть, профессор? О чём речь? — несколько бесцеремонно вклинился Бодинг. Профессор резко повернулся и, скорчив жуткую гримасу, показал ассистенту, чтобы тот заткнулся.
— Сейчас мы всё уладим. Правда, доктор? — профессор широко и доброжелательно улыбнулся в сторону девушки, — А Мария пока будет гладить кота… Ты же хочешь погладить кота?
Девушка кивнула и стало заметно, как её в глазах тревога сменилась интересом. Профессор вытащил из ящика стола мягкую игрушку и положил ей на колени. Мария прижала её к щеке и начала гладить. Внезапно она остановилась. Лицо девушки засияло, стало одухотворённым и торжественным.
— Я буду политиком! Первым делом мы посадим акации, они очень красиво цветут и пахнут. Все будут улыбаться, а людей с плохими зубами не будет. Будет только красивая улыбка. Ещё никто не будет есть мясо. Мясо — это смерть!
— А кто это сказал? — решил уточнить Бодинг.
— Генрих! — оборвал профессор, переживая, за потоком слов у Марии может внезапно наступить агрессия, если её резко перебить. Он помнил, такое уже случалось раньше, — Замечательно! Мария, расскажи, какие у тебя ещё планы, а я пока заполню эту бумагу. Что ты ещё будешь делать? Сирень тоже будете сажать?
Девушка задумалась. Торжественное и радостное выражение лица сменилось и сделалось тревожным и подозрительным.
— Сирень?.. Тоже… Цветы! Много цветов!
Линхард что–то быстро писал на бланке.
— Это замечательно! Как прекрасны цветы! Какие цветы ты любишь больше всего?
Но Мария не обратила внимания на вопрос профессора, а лукавым взглядом взглянула на Бодинга.
— Вы будете меня смотреть, доктор?
Она встала и, не дожидаясь ответа, начала быстро раздеваться. Через секунду Мария уже стояла в лифчике и трусиках. Бодинг успел только замахать руками, что отвлекло её от полного обнажения и она на мгновение замерла, выражая не то испуг, не то удивление.
— Что вы делаете?! Не надо!
— Мария! — Линхардт оторвался от бланка и решил сразу же пресечь её попытки эксгибиционизма. Раньше она делала это чаще, но то ли он в её сексуальных образах потерял место, то ли помогло длительное лечение. Но сейчас новое лицо молодого и симпатичного Генриха Бодинга, видимо, разбудили уснувшие в больной душе инстинкты, — Доктор же тебя только что посмотрел, разве ты не помнишь? Вот твоя бумага, я там всё написал.
Мария вопросительно взглянула на Бодинга, словно спрашивая его мнение, продолжать ей раздеваться или нет.
— Да–да! Я только что вас смотрел, — решил подыграть Бодинг.
— Вы видели мою новую татуировку?
— Ну да, конечно… — неуверенно произнес доктор.
— Очень красивая! И та, старая… очень красивая! — переключил внимание на себя профессор, — Одевайся, Мария.
Девушка неспеша начала одеваться, всё ещё сомневаясь, что молодой доктор хорошо рассмотрел её новую татуировку. Когда она застегнула последнюю пуговицу, Линхардт глубоко с облегчением вздохнул и протянул ей бланк.
— Я тебя провожу…
Профессор взял девушку под руку и повёл к выходу. Когда он вернулся в кабинет, Бодинг был на том же самом месте и с тем же самым выражением лица, с которым он его и оставил.
— Это была Мария, Генрих. Та самая Мария, о которой я вам рассказывал. Моя самая сложная пациентка. Классическое биполярное расстройство со всеми описанными в литературе проявлениями. От жуткой депрессии, психоза до безудержной радости и мегаломании.
— Она всегда раздевается, когда приходит?
— Нет. Это–то меня и беспокоит. Года полтора она этого не делала. Я думал, что я смог разорвать эту зависимость. С этого, собственно и началось наше знакомство.
— В каком смысле?
— Она голой бегала по улице, пока её не привезли к нам. Так я с ней и познакомился. Она долго наблюдалась, лечилась и на какое–то время эта условность у неё затихла. А вот сейчас опять. Может быть причина в вас, Генрих?
— Во мне?! — Бодинг удивлённо показал на себя.
— Новое лицо, новый мужчина.
— Может, стоило бы более категорично пресечь её попытки раздеваться? Я заметил, она вам подчиняется. Вы бы могли пользоваться шире своей властью над ней.
— Никогда не спорьте с сумасшедшими, Генрих, есть опасность, что они могут вас переубедить. Настойчивость и упорство тут лучше применять в терпении. Больные не худшие психологи, они очень чутко чувствуют ваше настроение. Тут уже работают инстинкты, как у животных.
— Профессор, а что вы написали ей? Что она здорова?
— Конечно, нет. Я написал, что я пишу и всегда. Её диагноз и схему лечения. Выписал пару нормотимиков, антипсихотиков. Не знаю, кому она его покажет, но думаю, у них не возникнет возражений относительно моего метода лечения, — профессор сделал паузу, потер руки и хлопнул в ладоши, — Думаю, нам стоит пообедать и проведать вновь поступивших. Вы согласны, коллега?
— Да, профессор, — охотно ответил Бодинг и закрутил головой, словно только очнулся.
Не прошло и часа после визита Марии. Профессор, сидя на скамейке уютного и ухоженного дворика клиники, наслаждался сытостью и дымом сигареты. Сквозь чирикание птиц, в пол уха он слушал размышления доктора Бодинга. Молчал, не потому что был согласен со всем, что говорил Генрих, а просто не хотел нарушать это блаженное состояние — покурить после сытного обеда на ещё теплом сентябрьском воздухе. Мысли уносились в безмятежное прошлое, когда они с женой проводили время на юге именно в такую пору. Неожиданно раздался звонок телефона. Линхардт сделал недовольное и озабоченное лицо. Номер бы незнаком.
— Слушаю, — ответил он.
— Профессор Линхардт? — спросил несколько раздражённым тоном незнакомец.
— Совершенно верно. С кем имею честь…
— Надеюсь, это была шутка и вы её исправите?
Профессор поднял глаза на Бодинга, как бы спрашивая того, в чём собственно дело?
— Кто вы?! О чём вы говорите?!
— Ваше заключение Марии Сомберг.
— Вы не согласны с диагнозом или с лечением? Вы не ответили, кто вы?
— Если вы, профессор, не сделаете заключение, что Мария здорова, вы наживёте немало проблем. Вас обвинят в нарушении избирательного права и попытке преднамеренной дискредитации кандидата. Вам известно, что это серьёзное преступление?
— Да, кто вы такой?! Идите к чёрту! Я не собираюсь участвовать в ваших политических махинациях! Если не устраивает моё заключение, пусть его делает кто угодно другой!
— Я бы рад, но есть бюрократическая процедура, она слишком долгая и у меня нет времени. И вы сделаете это.
Профессор не успел послать ещё раз звонившего к чёрту, как на том конце отключились.
— Чёрт… Представляете?! — Линхард вскочил, заходил взад–вперёд, с раздражением завертел своей короткостриженой головой. Снова закурил.
— Что случилось? — Бодинг с удивлением наблюдал за профессором.
— Я думал, что это выдумка полоумной девочки, к которой каким–то образом попала эта бумага, но тут гораздо хуже! Она действительно участвует в каких–то выборах!
— А кто это звонил?
— Не знаю… Может, председатель партии Идиотов?! Я далёк от политики, может вы, Генрих, слышали про такую? Ну не все же ненормальные лечатся в нашей клинике. Может, мы отстали от политической жизни?! Может, есть такая партия?! Есть же партия трансгендеров, зоофилов…
— Нет, профессор, это какой–то розыгрыш. Этого не может быть.
— Надеюсь, Генрих. Прямо, настроение испортил… Пойдёмте, коллега, у нас много дел.
Не успев войти в корпус клиники, к Линхардту подбежала девушка из офиса.
— Профессор Линхардт! Вас хочет видеть госпожа Рингель!
Профессор и Бодинг переглянулись.