3 банки

Полгода назад Демьян Кошкин был провезен на «автомобиле» из неприкосновенных в «без вины виноватые» и вот уже месяц томился в штатных «залетчиках». Между ним и собратьями пролегла глубокая пропасть. Демьян Кошкин «летал», а его сверстники продолжали ходить по «чайным», в библиотеке сидеть, травить анекдоты с дедами, тягать железо в качалке. Они наслаждались последними деньками свободы. И даже могли пошутить над Демьяном, почему он спит на ходу. Правда, пора, когда он каждый ночь отжимался а днями гнил в бессменных нарядах, сменилась на рутинное понукание с припахами по двусменке.

 

И, значить, наряд. В наряде ты придан объекту недвижимости. Ты с ним одно целое. С домиком КПП, столовой, караулкой, или помещеньем казармы, словно привитое дерево, сливаешься с ведром, шваброй и тряпкой. И задачей соскабливать, мыть, стягивать воду, подметать, вычищать, подбеливать, убирать паутину, выбирать окурки, выковыривать старую грязь в батареях и цветы поливать. Тебя имеют здесь стены, полы, доски, паркет и линолеум взлетки, латунные краники, заплесневевший кафель, щербатые подоконники, грязь за батареями, плафоны на лампах под потолком и вокруг — паутина. Они сношают тебя 24 часа с перерывом на сон и стоянье на тумбе, где оглашаешь казарму дурацкими воплями «Подъем» и «отбой», «дежурный по роте на выход» — когда входит прапор, и «смирно», когда идет болван-офицер.. А еще ты будильник и справочник, должен помнить, когда разбудить, и кто где находится. Сначала это проблемно. Но вскоре невиданным образом развивается память, смекалка и сам себе удивляешься. «Закат солнца вручную» — называется ротный наряд. Да. Для — молодых

Но если дед Тимофеев, или собрат-акробат дылда Сом то «закатывать солнце» не нужно, разве поскучать немного на тумбе, подождав, чтобы ушел старшина. А плотом на горе Плутону, Кулешову и Кошкину, двум последним особенно, потому что они не в наряде — мирно смотришь хоккей. А последние двое объект звездорасят — сортир, краники, взлетку, лестницы входов, бытовку. Хотя этих двух старшина из наряда убрал, а залетчиков — Тимоху и Сома — поставил, но результат неизменен! Объекты недвижимости не любят дедов....

Короче, Пдутонцев потом не визжал — ничего он ночью не драил. Он дрых, рыжая Репа-Плутон, пока Кошкин с Юркой ишачили.

Кулешов ныл, что старшина к нему охладел, прокинул с каптерством. И вот результат, работать заставили! Его, человека, почти что каптера!

Такой была диспозиция дня и так закончился день. 

 

Утром кто-то сказал, что старшина вызван куда-то и построений не будет. Сом тут же сдал Кошкину штык-нож и повязку, и куда-то сбежал. Тимоха выдвинул на взлетку кровать, лег, и начал смотреть телевизор светящийся на высокой подставке в арке с другого конца. Светился только экран, но Тимоха увлекся. И пропустил крик Плутона. И старшина назначил ему еще пять новых нарядов.

Но он не обиделся. Ушел со своим взводом в столовку, чтобы поесть, пообщаться, обсудить последние ротные новости.

А новости были тревожные. Ожидался приезд нового начальника части, полковника Водно. Говорили, что он завернутый на Уставе придурок.. И неизвестно, что лучше — остаться свободным или урыться в наряд. В наряде плац долбить не заставят. Но зато накрывается выход в кино.... Следом сбежал в столовку Плутон. Свалился с тумбы мешком, крикнул: «Мне Сергей разрешил», пока Демьян щеткой работал. Серега Гордеев только хмыкнул.

Крикнул в ответ: «передай, чтоб оставили порцию!», 

Время тянулось медленно. Через сорок минут внизу зашумела рота. В расположение вернулся Тимоха, брякнулся к телеку. .

Наконец, вернулся и рыжий, медленно зашел в стеклянные двери и проковылял мимо тумбы, 

— Эй, ты куда? Плутон! — обалдел от наглости Кошкин, — собака, я жрать хочу, иди на место! 

— Я ночью сортиры чистив, ничаго, постой, — улыбнулся Плут и уселся на табурет. За прутьями спинок кроватей голова его то пропадала, то поднималась. Портянки, видать, перематывал.

— Плутон, ты дневальный вообще-то! Иди сюда, сука!

— Кошкин? 

— Ой, — спохватился Демьян. Обернулся — через синюю косую решетку смотрело улыбающееся мелкое лицо с гладким пшеничным чубом, упавшем на глаз..

— Повтори, что сказал? — открытый глаз сержанта смеялся.

— Плутону? Сказал, что он борзый.

— А дальше?

Дема помялся.

— Что я не дневальный.

— Ты сказал, что он сука. 

Демьян обреченно кивнул. Гордяков опять углубился в книгу выдачи боевого оружия, — подойди-ка ты после отбоя...

— Хорошо. — сказал Кошкин.

— Конечно, неплохо — хмыкнул Гордей.

— А можно на завтрак схожу.

— Иди.

— Тогда пусть Плот встанет на тумбу.

— Плато-он! 

Рыжий шар головы все также качался вверх-вниз — и Демьян еще раз тихо назвал его сукой. 

— Репа, в уши долбимся?! — смеясь, крикнул Серега, приникнув к решетке.

Рыжий опомнился, но закосолапил мимо кроватей, хромая и причитая по-бабьи.

— Сапог мазолю натер...

— Бего-ом! 

— Сказал, чтобы завтрак оставили? — спросил, когда «хромый» Плутон на скорости едва не сбил Демьяна с приступки.

— Конечно, по варке Самойлыч оставит! — бодро ответила Репа. Слишком бодро. Демьяну это не понравилось. Хотя по столовой дежурили наши. Осечки быть не должно, если только Репа не забыл про Демьяна..

На секунду задержался, шепнул в ухо рыжему:

— А я опять встаю после отбоя из-за тебя.

— А и не тормози, сам виноват! — Репа глупо улыбнулся, показав свои большие крестьянские зубы с большими щелями. 

«В рожу бы вцепиться твою!» — озлился залетчик.

 

В столовой быстро прошел через разгромленный зал, где резвились погодки, Иван и Богдан, зашел за ширму, сунулся в окно выдачи пищи — полукруглую дыру в стене белого кафеля. Среди трех огромных котлов, бродил с черпаком грустный, с поджатыми губками Игорь Самойлов. Невеста ему опять не ответила. Потому он все время молчал. А на вопросы отвечал односложно, или брюзжал. Вот и Деме сказал с третьей попытки, что «не фиг щелкать едалом, рота все сожрала, надо предупреждать. 

— А Плутон разве не говорил мне хавчик оставить?! — задохнулся Демьян, — он не предупредил?

— Нет.

— Серьезно ничего не сказал?!

— Нет.

— Не врешь?

— Да мне по фигу, — обиделся Игорь. 

 

Демьян отошел от окошка, сел в зале. Флегмат Иваницкий с лысым Богданом кидались в очкарика Бабеныча ложками, мешая нести пирамиду грязных тарелок и котелков. Под руководством отпрыска русского дворянства в столовой царил блаженный бардак. И все, чем он мог полакомиться — хлеб и остывший чай. И потому кратко пожаловавшись народу на обиды судьбы Демьян с душой обложил Плутонцева матом, пространно. Лучше бы он был лаконичней, потому что из-за ширмы нежданно показался блондинистый отпрыск.

— Ег-горыч... т-ты ч.. чего? — Лошадиная челюсть обиженно выдвинулась, — опять на П-п-плутона погнал?

Демьян поперхнулся. 

— Так он завтрак мне не оставил!

— Своего с чушкуешь, хотя п-предупреждали, — утвердительно произнес Казановский, снял с белого халата прилипшую крошку и повторил, — п-предупреждали и отжимали. Чего, пол-лучается, дедов через орган? 

— Миха, так он...

— П-после от-ттбоя....- тихонько пропел Казановский, пригладив золотистые волосы

— Ясно.

«Подход номер два».

Миха скрылся за ширмой, и два крепыша, наблюдавших разбор, засмеялись.

— Смешно вам, — взвился вдруг Дема, — Поогодите, уйдут дембеля, я на вас посмеюсь

— Да ладно. Мы же шутили, — сразу унялся Андрюха, взял полотенце и начал мирно протирать белые «фарфоровые» тарелки из комнаты начальника столовой. 

Кошкин налил холодной бурды, взял сиз пластиковой корзины несколько кусков серого хлеба, сел за ближайший к мойке стол. Краем глаза видел, что Мишка из-за ширмы подозвал Богдана и что-то тихо сказал. Что, интересно? Уж точно не после отбоя подойти.

И все же, жуя пресный хлеб, вспоминая ненавистную рожу в веснушках, Демьян сызнова вскипал праведной злобой. Мало по малу, в голове созрел план. Выпил, отнес кружку на мойку, сунул в крайний квадратный бак, парящий, как дымовая завеса, и направился в роту. Но через десять шагов его не доходя до учкорпуса его остановил старшина, вылезший из скверика между плацем и жральней.

«Он что, в засаде сидел?»

— Кошкин?! — прогнусавил Фока фамилию рядового до странности часто мелькающего в нарядах, — почему вы дневальный? Где Тимофеев и Сомов?

— Тимофеев в казарме.

— А Сомов? 

— Ось туточко! — из-за кустов журавлем вышагнул довольный гигант, с таинственным выражением на лице. Обе руки он держал за спиной. Там была, видимо, книжка.

— Кто вам позволил сниматься с наряда.?

— Та меня на капепе ж визывали, товарищу старщий прапорщик!

— Кто взывал?

— Да друзья проездом! Они уже уехали.

Старшина секунду подумал и ухмыльнулся.

— Ладно, иди на развод

— Какой еще развод?! — удивился Сом.

— Товарищ ефрейтор, сегодня парко-хозяйственный день.

— Не-не-не-не-не! — вскинулся носатый гигант, — я уже тумбе! Кошкин, отдай живо нож!

Демьян снял штык, передал ушлому деду и тот в три прыжка добрался до крыльца казармы, чуть не сбив увальня Кулешова. У того тоже забрали повязку. Увидев, что и Демьян без ножа, Юрка взбодрился.

— Тоже сняли?

— Ага. Слушай, у меня к Плоту должок, пойдем-ка наверх, — и Дема тихо проинструктировал напарника, тот закивал и радостно потер руки: «ну ты ушлый, Егорыч!» 

Поднялись по лестнице. В двери увидели что Рыжий томится на тумбе, о чем-то задумавшись. Рот приоткрылся, а пуговицы маленьких глаз стеклянно смотрели вдоль взлетки. Кулешов и быстро, как бы чем-то озабоченный, прошел в расположение. Демьян же подошел к Плутонцеву, участливо вопрошая:

— Мозоля болит?

— А шче ж, конечно, болит!

— Давай, я за тебя постою, а ты порянку перемотай! — Демьян улыбнулся и махнул рукой в роту. Репа тут же расцвел, и, не чуя подвоха, спрыгнул с приступки но не сделал и пары шагов, как получил от Кошкина мощнейший, забористый пендель — взвыл, выгнулся дугой, схватившись руками за зад, но Демьян уже был таков, и тут же до кучи принял пендель от Кулешова, притаившегося за аркой. Хохоча, оба выбежали на улицу.

Их ждал парко-хозяйственый день. Пе-Хе-Де. День всеобщего «замывача» и «затирача», и чего-то на что-то «грузича». Его никто не любил, этот злобный день «Пе-Де-Ха» — «подыхай на припашках». Что-то сейчас уготовили звезды с кусками?

 

Итак, в то весеннее утро второй взвод в лице Кулешова и Кошкина встал на плацу под лучами холодного апрельского солнца.

 

 

Продсклад

Прапорщик Кузнец шел неторопливо, мерно покачивал руками,, слегка откинувшись назад. Пегий блин фуражки маячил перед плетущимися сзади невольниками. В середине блина выдавался бугорок, обозначающий голову. Кулешов как всегда озирался по сторонам, Кошкин был погружен в свои мысли. Ветер еще раз спикировал на покаты крыш, пролетел на помойкой и хоздвором, прошел впритирку с землей, швырнул горстью звуки и запахи — лай, вонь и ржание. «А идем-то к свинарнику», — мрачно подумал Демьян, тоскливо ощутив запах навоза.

— Чуешь, куда идем?

— А чего. Нормально. Мне по фигу. — Кулешов сплюнул.

— Нормально. — передразнил Дема. — Дерьмо ковырять поставят.

— Лучше дерьмо поковырять, чем за старых пахать.

— По мне так лучше за старых. Ты-то не видел, сколько дерьма, а я уже надышался на карантине.

— Да? — удивился Кулешов. — Тогда за обоих нас будешь работать, ха!

— Сейчас. — поморщился Дема.

Тем временем, прапорщик свернул с дороги, ведущей к свинарникам, и зашагал вдоль низких, вросших в землю по самую крышу хранилищ НЗ, потом по тропке к высокому складу, с зарешеченными окнами, изнутри забранными фанерой, чтобы свет не проникал или ради секретности. На железных дверях с рыжими заплатами красовался замок, ниже — второй. Прапорщик выбрал из связки ключи, сосредоточено поковырялся в замках, со звоном упали щеколды, дверь — отворилась. Со скрипом. Как будто здороваясь.

Не свиньи, уже хорошо. В ноздри ударил приятный запах пряностей, круп и чего-то еще повкусней. Это был, правда, амбар. Закрома!

— Заходите. — хрипло произнес прапорщик, посторонился. Парочка ненасытных солдат еще не до конца понимая, что сейчас будет, осторожно вступила в святая святых.

— Ну, голодающие Поволжья. — прапорщик обвел взглядом покосившиеся ряды мешков, ящиков, стеллажи с коробками, потом перевел взгляд на застывших солдат. 

— Задача ясна? — поинтересовался Кузнец.

— Да! — с энтузиазмом отозвался Кулешов. Прапорщик обернулся и внимательно на него посмотрел.

— Что конкретно? 

— Ну, порядок навести надо! — возбужденно гаркнул Юрец.

— Правильно. — осторожно кивнул прапорщик. — Значит, ящики не вскрывать, печенье не искать — нету, все у хлебореза. Дальше, в мешках — макароны и крупа. Не жрать грязное и в сухомятку. Еще дизентерией заболеете. ... — прапор чего-то еще продолжал говорить, что-то про мешки, про коробки, которые надо будет выбросить, про веники и тряпки, которые стоят вон там и про ведро, которое надо будет набрать, потому что он их снаружи запрет, потому что сидеть с ними времени нет, потому что своя голова должна быть на плечах, не первый день в армии... только когда дверь за солдатами закрылась и глухо звякнул замок о дверь, Дема все понял!

— А-а! — вскрикнул Кулешов и ринулся в глубь склада. — А-а!

— Мда! — Дема тигром разорвал первый же мешок, что стоял возле входа!

— Егорыч, первые не бери!! — тревожно крикнул из глубины Кулешов. — Иди сюда!

Кошкин закинул в рот горсть сухих макарон и поспешил на зов.

Это все наше! Стеллажи с мешками, с продуктами, ждали... Они нас ждали! Сколько раз, сколько раз всю службу мечталось попасть вот так... куда-то туда... 

— Эх, водочки бы найти. Или пивка. Да, пивка было бы классно найти. 

— В жопу пивко. Сахар ищи и чай! И заварку!

Парни разбежались по складу. Через минуту беготни столкнулись в узком проходе.

— Уже жуешь? — восхищенно вскрикнул Юрец. — что?

— А, макароны, херня. Прапор не врал.

— В п.. зду макароны! Надо лучше искать!

— Так. — Дема подумал — давай, я начну оттуда — он показал на дальний угол, а ты отсюда.

— Идет. 

Встал в дальний угол и начал осторожно выдвигать коробки, разглядывая начатые.

 

На дальних стеллажах, заставленное пустыми картонками, все-таки обнаружилось печенье. Следом в мешках нашлись сухофрукты и с голодухи они тоже были съедены, а также ими были набиты карманы. Потом нашлись яблоки в ящике, что тут же были умяты. Не все, но существенно. Первый голод затих.

Дальше работа приобрела рутинных характер, ящики и коробки выдвигались уже не с прежней поспешностью, но -неторопливо, раскрывались тоже неторопливо, неторопливо оценивались на предмет содержимого. .

Крик Кошкина возвестил о том, что найдена сгущенка. Один ящик был вскрыт, Дема аккуратно взял синюю банку из центра, чтобы средняя плотность стоящих банок визуально была точно такая же. Едва он победно показал ее Кулешову, тот с воплем ринулся к ящику и вынул оттуда четыре. С трудом удалось его заставить его три вернуть — не вынести, будет торчать!.

— Да я их под сраку засуну, — вращал глазами Юрец и оживленно плюясь, шлепая толстыми червяками — не заметит!

— Жрать надо здесь. — решил Дема. — хрен его знает, вдруг прапор будет обыскивать. А пустые банки здесь спрячем.

Сгущенка была вскрыта перочиным ножом и у лордов начался второй завтрак — яблоки, печенье, сгущенка, потом в ход пошли сухофрукты.

Швабра, ведро и тряпки с вениками заранее стояли в проеме меж стеллажей. И когда раздался шум с улицы, красноармейцы вскочили на ноги и мигом приняли рабочие позы.

Секунда — полведра воды живо вылилось в проход, Дема как матрос на палубе быстро образовал большое мокрое пятно в десять метров, Кулешов высыпал из картонной коробки приготовленный заранее мусор, взял швабру и замер. 

Открылась дверь, вошел прапорщик.

Юрец вздохнул и утер пот.

— Юра, чего здесь не подмел? — возмущенно донеслось из глубин склада. 

— Где? Погоди, сейчас замету!

Как показалось, Кузнец удовлетворился увиденным. Он осторожно переступил через мусор, сделал два аккуратных шага по мокрому полу, взял со стеллажа лежащую на мешках тетрадку.

— Так. И еще коробки все с яйцами составьте в холодное. — попросил Кулешова, — вон они — указал наверх стеллажа.

— Конечно!

— Сколько вам работы осталось?

— Ну, где-то на час.

— Чего так долго?

— А мы же стараемся!

— Молодцы. В роте искать не будут?

— А чего мы там забыли! — в один голос крикнули молодые солдаты. Ппрапорщик усмехнулся,

— Ну, ну, — за дверьми снова загремел замок, давая сигнал продолжать беспредел. И беспредел продолжился!

... ...

— Знаешь, Юрец — сказал Дема, доскребывая вторую банку сгущенки, — все ж давай уберем.

— Да ну его — зевнул Кулешов, — я лучше посплю.

Они оба сидели на деревянном полу, раскинув ноги посреди растерзанных ящиков и груды разного харча.

— Слушай, одно дело если бы на припахали. Но он, считай, нас урыл. И пожрать дал возможность. Разве не понимает, что мы будем жрать?

— Да прапору мы по херу, — резонно сказал Кулешов, однако встал, пошел за шваброй. — где убирать, товарищ ефрейтор? Короче, я там и там вымету, а ты, хочешь, все убери.

 

Кулешов скрылся за стеллажами. Но вялое шуршание щетки слышалось недолго. Вскоре оно сменилось на странное ерзанье и сопение. Заглянув в кулешовскую зону ответственности, Дема увидел, что оживленно принюхиваясь Кулешов полез по стеллажу на верхние полки.

— Ты куда?

— Погоди.

Через минуту скатился вниз, грохнул сапогами о пол.

— Видал? — В руках у него была рыбина. — Я ее еще с низу учуял. А в коробках ее нигде нет — я все просмотрел. Одна осталась! Лежала под яйцами!

— Ну и что? — пожал плечами Дема.

— Дурак! Пиво где-то должно быть, пиво! — взвился Юрец и с проворством бывалого опера стал буквально обыскивать все мешки и коробки, работая сразу на трех уровнях — руками вверху, рядом с собой и внизу.

Дема закончил убирать. Сел. Подумал опять о доме, о том, как он нескоро, о том, что приказ уже был и их могут начать подымать, и они будут плакать, а ему бояться и нечего. Чего он должен бояться?

А теперь вот что. Теперь вот. Чтобы сполна ощутить сцены последующей, скажем о Кулешове несколько слов. Итак — он жаден. Хитер. Туповат. Вороват. Сваливает косяки на других. Как-то на уборке во взводе он не поменял воду и замыл расположение начисто той же грязной водой. И половицы — даже казарменные, темно-коричневые, коцаные, ущербные, — даже они обиделись, по высыханию выдав размашистые разводы. Кисть художника! Старые просто припухли, когда пришли с физзарядки, что провели, конечно, в курилке. Тогда, в виде исключения, черепа Юрку отжали прямо на этих разводах. А еще дали в душу, потому что он попытался свалить косяк на другого.: завопил на кого-то, не помню теперь, может быть, даже на Кошкина— Егорыч, ты почему воду не поменял?! Ах, Егоры-ыч?

....

— А-а-а!!! Егорыч, сюда-а!- заорал Кулешов, словно его в складках мешков укусила гюрза. Дема вскочил и кинулся к нему.

В руках у него зеленела бутылка жигулевского пива. В другой была красная рыба.

— Сбылась мечта! — выдохнул Кулешов, быстро отколупал крышку, и... не протянул, а толкнул свою руку с непочатой бутылкой Демьяну, — Пей!

....!!!

— Я вообще не употребляю, — изумленно отказался Демьян, — спиртное.

— Какое спиртное? Ну, ты и даешь! Это же пиво! Рыба... Ах, ты дура-ак..

Можно было только позавидовать счастью Юрца. И изумиться ему — Кулешову.