Свора. Глава третья

«Не могу себе представить,
Что может быть лучший карнавал».

Под вечер, как нарочно, зарядил дождь, и тонкий пуховик вымок за пару минут, стоило ей выйти из дома. За панельными домами лежал пустырь, у которого лепилась крошечная спортивная площадка на три снаряда, качели и песочница для малышей. В конце пустыря шли гаражи. Ряд одноэтажных коробок тянулся на три квартала, оканчиваясь в дальнем конце глухим тупиком. В него-то и направилась Лена, шагая в непромокаемых Кеддо по раскисшей дороге. В конце октября ощутимо похолодало, ночью доходило до заморозков, но днем выпадал дождь, и влажная почва не успевала отвердеть. Где-то среди гаражей негромко играла музыка. «J’a’m conchia São Vicente, Na sê ligria na sê sabura..».
Аккуратно ступая, чтобы не поскользнуться в грязи, женщина читала про себя заклинание. Она подготовилась, как учила колдунья: в рюкзаке за спиной лежит пакет с сухим кормом, колдовской оберег надежно приколот к лямке бюстгальтера. «Повелеваю и вызываю к своим ногам. Я хозяйка семи грозным псам. Тузик, Барон, Мухтар, Дымок...», — крутилось в голове в такт шагам. Как там наказала гадалка? Важно не сбиться с текста. И крайне желательно, чтобы никто посторонний не видел ритуал.
Немного не дойдя до тупика, Лена замедлила шаг и уже готова была развернуться и пойти обратно. Чтобы подогреть решимость, женщина взяла телефон и включила голосовое сообщение.
Шипение динамика. Хриплые вдохи. И голос бывшего, официально еще действующего, мужа. «Ты посмела оскорбить мою маму! Ну все, теперь бойся ходить по улице. Поняла, сука? И про ребенка забудь. Ты его не увидишь!» Опять шипение, гудки.
Вот что поставлено на карту. Виктор — или ее сын и она сама.
Дойдя до тупика, Лена осмотрелась: людей поблизости не было, только где-то с обратной стороны строений играла мелодия. Женский голос пел что-то про карнавал на непонятном языке.

Она взяла с обочины кусок щебня, и очертила в грязи геометрическую фигуру, повторяющую ее оберег. Вдавливала острый краешек щебня поглубже в грязь, чтобы льющийся дождь сразу не размыл чертеж. Потом отбросила камень, и громко заговорила:
«Слово мое крепко, слово мое твердо, яко на острове Буяне стоит высокий дуб. Повелеваю и вызываю к своим ногам. Я хозяйка семи грозным псам. Тузик, Барон, Мухтар, Дымок, Каштан, Черныш, Найда! Именем Князя, ко мне, к левой ноге, ко мне! Оберег мой на мне. Iratus canis, Venire ad me!»
Последнюю фразу Лена почти выкрикнула. И тотчас закрыла глаза.
Несколько секунд было тихо. Затем откуда-то снизу, словно из-под земли, раздались лай и повизгивание. Где-то зарычала собака, на нее огрызнулась другая, собачья перебранка становилась все громче, и наконец ладони женщины окутало ледяной сыростью. Лена открыла глаза.
В первое мгновение ничего не изменилось. Все так же шел дождь, поливая землю, так же серели кирпичные и бетонные коробки гаражей, по-прежнему гнездились под карнизами нахохленные голуби.
Через миг они затрепыхали крыльями и вспорхнули, бестолково сшибаясь в воздухе, и едва не задевая Лену крыльями. А в глухом тупике, не имеющего выхода наружу, вдруг появилась свора.
В первый момент Лена испытала разочарование. Безусловно, она не знала, как обязаны выглядеть исчадия преисподней. Но в глубине души надеялась на что-то более впечатляющее. Скажем, увидеть тварей с красными глазами, кровавой пеной из пасти и клыками с черкесский кинжал. Псы, вызванные заклинанием, по виду не отличались от других бездомных блоховозов, обитающих у мусорных свалок.
Завидев женщину, собаки бросились к ней. Лена стояла, не двигаясь с места. Поравнявшись со знаком, начерченным на земле, шавки присмирели. Некоторые даже вильнули хвостом.
Кто-то из них, очевидно вожак, подошел к ней и ткнулся в руку влажным носом. От этого прикосновения Лену пробрал арктический холод, а рука покрылась цыпками. Она инстинктивно отдернула ладонь. Что там еще велела гадалка? Ах да, покормить.
— Тузик, Барон, Мухтар, Дымок, Каштан, Черныш, Найда, ко мне! Ко мне, мои хорошие, ну-ка, что я вам дам! — и Лена высыпала сухой паек прямо в раскисшую почву.
Дважды звать не пришлось: шесть кобелей и сука сбежались к угощению и стали поглощать корм, жадно заглатывая и рыча. Пока псины угощались, Лена могла их как следует рассмотреть. Кобели были размером до середины бедра взрослому мужчине, все одного окраса: черного с рыжими подпалинами на лапах и груди. Единственная сука в стае была сплошь черной, только на лбу у нее красовалось белое пятно. Собаки хрустели кормом, порыкивая и огрызаясь на собратьев, чей нос оказывался чересчур близко от собственного, при этом было видно их крупные, белые зубы.
«Не акулья пасть, но тоже неплохо», — одобрила Лена.
Покончив с кормом, псы обнюхали почву, убедились, что никакой еды на земле не осталось, и подошли к хозяйке, вопросительно глядя в лицо. Холод усилился.
Как ее учила гадалка? «Собаки приблизятся, ты не кажи им страха, помни про оберег. А представь лицо своего недруга, да скажи вожаку имя».
Лена прикрыла веки, и у нее перед глазами как живая встала физиономия бывшего: темные глаза, крупный нос правильной формы, нахально ухмыляющийся рот. Она мысленно послала псам картинку, и крикнула как можно громче, стараясь заглушить монотонно шумящий дождь:
— Виктор! Взять!
Получив приказ, собаки моментально развернулись, опустили морды к земле, и рыча, исчезли в сумерках. Лена отерла влажной салфеткой испачканную руку, и не спеша пошла домой.

Тузик беспокойно завозился в углу. Дядя Миша — друзья и знакомые уже давно звали его д я д е й, хотя племянников у Михаила Петровича не было — открыл глаза и посмотрел на электронный циферблат. Пять ноль три, начало шестого.
— Спи, засранец, гулять через два часа!
Тузик не унимался. Он встал с лежанки, подошел к постели, и начал скрести лапой матрас. Не получив отклика, песик стал поскуливать.
— Чего ты, Тузик? Понос, что ли? Ладно, выведу тебя вне графика, один хрен не спится. Эх, стариковская бессонница! — то ли собаке, то ли самому себе сообщил дядя Миша, и кряхтя стал просовывать ноги в пижамные штаны.
Выйдя на улицу, Тузик не побежал в кусты, как думал хозяин. Он мельком поднял лапу на газон и направился вперед, в сторону парковки. В начале шестого на улице стояла тьма, которую скупо разбавляла неоновая вывеска продуктового магазина, да у входа во двор светил одинокий фонарь. Дядя Миша не спеша ковылял следом, подсвечивая путь карманным фонариком. Тузик скрылся между рядов машин и надрывно лаял на кого-то.
— Ежа, что ли, поймал? Или крысу? — пробормотал пенсионер. Дойдя почти в конец парковки, еле слышно выдохнул:
— Батюшки-светы!
И схватился за сердце. Фонарик выпал из рук и лежал, направляя луч на неподвижное тело. На месте носа и там, где шея человека соединяется с подбородком, в свете луча виднелись черные провалы. По вязкой жидкости, натекшей из тела, в беспокойстве бегал Тузик, гавкая и оставляя на дороге липкие следы.

Зал для похоронной церемонии в представлении Лены должен был выглядеть так: тусклая комната, посредине гроб, венки и тишина. Скорбящие в траурном молчании прикладываются к покойному и идут к дверям, освобождая место у гроба следующим.
В действительности было иначе. В зале, где должно было состояться прощание, собралась разношерстная компания бывших друзей и сослуживцев Виктора. Из динамика звучала заунывная траурная музыка. Незнакомые люди подходили к Лене и выражали соболезнования, какая-то женщина даже обняла ее.
У изголовья гроба молча стояла свекровь. Она не плакала, и вообще держалась совершенно безучастно, как глиняный истукан — видимо, так проявлялось действие успокоительных таблеток. С обеих сторон ее поддерживали какие-то немолодые женщины, родственницы или подруги.
Виктор лежал в гробу, накрытый покрывалом. Когда подошла очередь Лены проститься с покойным, она наклонилась, вдыхая еле слышный запах бальзамирующего состава, и долго всматривалась в силуэт под белой тканью. «Что угодно может случиться, когда шляешься по ночам. Видишь, и перцовый баллончик тебе не помог. Надо было и тебе ходить оглядываясь. Ты был прав: что угодно может произойти... С кем угодно».
С этим напутствием женщина повернулась и направилась к дверям. Поминки были запланированы в доме свекрови, и Лена не собиралась на них идти. Но она не успела удалиться, как в следующую минуту разыгралась сцена из фильма ужасов.
Сначала среди присутствующих прошел вздох. Будто шелестит океанская волна, увлекая на дно камни. Потом кто-то ойкнул, послышался шум и восклицания. Лена обернулась. Галина Ивановна стянула покрывало с лица покойного, и всеобщему обозрению представилась истерзанная, безобразная плоть.
Правая щека трупа была разорвана от глаза до подбородка, посиневший шрам грубо заштопан белой ниткой. Одна ушная раковина отсутствовала, а там, где у людей должен быть нос, зияла пустота с неровным бугорком хряща.
— Витюшааа! Сыноооок! — Галина Ивановна выла, схватив обеими руками голову покойника, покрывая поцелуями без разбора синюшный лоб, прикрытые веки, даже жуткую дыру надо ртом. Распорядитель похорон попытался взять ее под локти, но пожилая женщина неожиданно сильно оттолкнула его прочь.
— Пойдите вон! Дайте проститься с сыном! Витя! Витюшааа! Убили сыночка!
Неловко повернувшись, женщина задела венок, лежащий у изголовья покойного. Тот шлепнулся на пол со стуком.
Свекровь неожиданно выпрямилась, уставившись на Лену запавшими, безумными глазами.
— Твоих рук дело! Твое колдовство! Ведьма, убийца! Проклятая ведьма! — обезумевшая мать бросилась к невестке, целясь ногтями в щеку. — Получай ведьминскую метку! Меченая! Отняла моего сына, так своего не получишь! Андрея тебе не отдам! Витенькааа!
Женщина снова рванулась к гробу, заглянула сыну в лицо — и на этот раз отключилась.
На несколько секунд присутствующие словно окаменели. Никто не мог решиться ни уйти, ни прикрыть накидкой гроб, ни подойти к лежащей на полу матери. Наконец кто-то из распорядителей прибавил музыку, и похоронный зал наполнил низкий бас трубы:
— Ду-у-у-у...
Люди потянулись к дверям. Сопровождающие свекровь женщины склонились над ней и начали поднимать ее с пола.
Чьи-то руки обняли Лену за талию и повели на выход. Трогая ладонью горящую щеку, девушка шла и бормотала сама себе под нос: «Мы еще побеседуем, Галина Ивановна. Мы еще побеседуем...»