Необычайное происшествие в Ватутинках (часть третья)
Кстати, Фока не знает морзянки. Это позволяет солдатам, используя жаргонный свист, безнаказанно отправлять старшину в срамные места. Также казарменный люд категорично взял за правило применять и в других случаях созвучные по смыслу для него кодировки. Например, типичная по вечерам перепалка.
— Дневальный, командуйте построение, — бубнит старшина в оружейке. Он сидит за решеткой, а говорит стоящему на тумбе Тимохе (тот отбывает свои пять нарядов). Старшина делает пометки в журнале сдачи дежурств. («И тут бардак, абы как все ведут. Ни-е-е-е, так не пойдет»)
— Рота, стройся-а, — произносит под нос Тимоха, поправляя очки. Его взгляд устремлен на журнал «Иностранная литература». Он лежит вместе с уставами на тумбочке, впритык к палевому кирпичу ГГС с микрофоном. Тимоха аккуратно слюнявит палец и перелистывает страницу.
— Дневальный! Тимофеев! — новый старшина уже выучил фамилию шланга, гнусавит настойчиво, — командуйте по Уставу.
— Сейча-ас, — не реагируя, «а-кает» облокотившийся на тумбу инфернальный читатель и перелистывает еще.
Старшина делает глубокий вдох. Он бы с глаз долой отправил Тимоху. Скажем, на КПП. Но там он спит. Как и в других нарядах. И лучше тумбы места не существует. И то, пока старшина где-то рядом. Иначе он либо валяется на кровати, либо торчит в «чайной», поставив за себя молодого.
— Как вы отвечаете… — вновь погружаясь в журнал сдачи оружия бормочет старшина — ответьте по уставу, а потом постройте роту.
— Ец, товарищ страшный прапорщик. — зевает Тимоха, видит в стеклянных дверях соплеменника Пана, у которого он стырил журнал, — Пан, постройка мне роту. — властно акает Тимоха и показывает пальцем на снующие, орущие, скрипящие джунгли, устраивающие подушечные битвы.
— Тимоха-ч! — ахает в ответ Панов и хлопает себя по левой половине груди — Сердце мое больное — журнал!!! Кричи сам, бобрина! — и выхватывая брошюру, отбегает на безопасное расстояние, после чего строит обидные гримасы напарнику.
— Тимофеев, — настойчиво гнусавит из-за спины старшина, — не слышу…
— Сейчас, я сказал… — раздраженно бормочет Тимоха и хладнокровно спускается с тумбы, прыгает на Панова, вырывает журнал, но Пан крепко вцепляется в руку гиганта, оба летят на полу, и, уже стоя в партере. Тимоха ловит за штанину кальсон бегущего мимо кривоного, лысого черепа. — Богдан, кричи «стройся».
— Рота, стройся! — истошно вопит наш собрат, отчего просыпается спящая смена, поднимают головы за забором прохожие, и открывают глаза спящие возле люков теплотрассы собаки.
Шлепая ластами тапок, молодой убегает в бытовку. Тимоха, зевая, становится к тумбе. Ищет страницу, на которой читал. Фока, с ошалевшим лицом, через решетку гнусавит: «Товарищ ефрейтор, вы чего?» «Чего?» «Вы сошли с тумбочки» «Ни-и-и-е, товарищ старший прапорщик, вам показа-алось».
Славные деньки! Начало пути, каждый день новизна. Сдача на допуск, караулы, оружие! А еще — с велосипедом на носу быть непрестижно. Таких все время кличут ласково: «очи». И все чаще Кошкин подумывает перейти на контактные линзы. Они, в коробочке от сережек, утоплены в паролон. На гражданке от них болели глаза. Но здесь, каждый раз откликаться на оклик презрительный?» Хотя половина роты тоже слепая! Да, в дурацкой роте слепых — половина! Но никто не носит очки! Прямо как в школе, где Демьян их стеснялся.
«Решено, — вздыхает Демьян, — да здравствуют жесткие линзы».
Месяц долой, и линзы словно прирастают к глазам. Теперь процедура их надевания на зрачок превращается в ротное представление. Старые ахают, отворачиваются и за сердце хватаются, когда Кошкин хладнокровно ощупывает пальцами глаз.
Еще месяц мимо, и мы полностью знаем порядки. Но все равно на что-то надеемся. Мечтаем, что нас не будут гонять как несчастных бобров. Ведь мы же вместе трудились, сообща ненавидели. Мы им пытались помочь. Узнав, как их дрессируют, от страха и изумления Кошкин предложил дать отпор старикам сообща! В роте молодых человек шестьдесят, а их всего сорок, но те только состроили грустные рожи, типа, «мечты, мечты». А теперь уже и самого смех разбирает. А помощь бобрами встречается все холоднее. А их надзиратели день ото дня дружелюбнее… к ним.
Еще две недели долой, и быт втекает в невероятный, необъяснимый абсурд — вчерашние рабы и надсмотрщики сходятся как ни в чем ни бывало! Курят, смеются, анекдоты друг другу рассказывают! За столы одни в столовке садятся! Это после того, как они их дубасили!
Народ череповский вздыхает. Живет по инерции. Кошкин же втайне надеется, что заслужит «автомобиль» — перевод в старослужащие. Перевели же Благого из пятого взвода, невысокого, близорукого земляка. Дема сам видел, как Эдик прятал очки. «Пацан офигительный» — говорили о нем. А ведь и Демьян офигительный, он лучше дедов шарит морзянку. Он сдал допуска, тащит смену, наряды. И чтобы его гонять как других? Это абсурд!
И в итоге Геша Тарабрин разрешит все сомнения. Этот тщедушный бледный пацан, с хохолком из белесых волос, сдаст его старикам. Так, с ухмылочкой и доверительно, хохмой поделится: Кошкин-то нас подговаривал ополчиться на старость. Старики призовут Демьяна на суд, и начхать, что был он неопытен, глуп. И ох, на быстром же «автомобиле» же Дема тут же прокатится! Прямо в наряды, работы, «в после отбоя» подходы, в досрочный бобрятский период. Будет люли принимать, отжиматься, считалочки всякие назубок отвечать, развлекать стариков, а его сопризывники будут видеть десятые сны. Зато в день приказа, ему будет все ни почем. Шкура дубленая, нервы — канаты. А главное, чутье и предвиденье! Когда «приказано выжить», в обстановку вникаешь мгновенно.
***
«Ну, и что приятного в третьем лице? Ничего нет приятного», — я отвлекся от мыслей, обвел взглядом скучный пейзаж. За плакатами размашистым шагом шел высокий, флегматичный мужик. В приплюснутой, приземленной, как летающая тарелка, фуражке. Старший прапор Кузнец. Начальник продсклада. Его Кондом не пошлет за флажковыми. Проходя мимо, поздоровался с Батяновым за руку.
И напомнил один эпизод, от которого на душе потеплело…
Ха, так вспоминать надо не вообще, а о подвигах, когда дедов опускал? Странно, их до фига, а воскрешать и не тянет! Словно могут подслушать. Я и не пытался ни разу, проживал день за днем, откидывал, как землю в отвал — поскорей, поскорей! Может, стоить попробовать? Взять хоть случай «трех банок», «залетов», сиречь. Началось там печально. И, конечно, с Плутона. Как Д. Артаньян, я в одно утро получил три приглашения. Только не на дуэль, а подойти после отбоя к трем разным дедам…