Необычайное происшествие в Ватутинках (часть вторая)

Началась перекличка.

— Плутонцев!
— Я! — крикнул рядом Славка.
— Кошкин!
— Я!
«Интересные дела, — думал я, слушая голоса в строю, —  вот служу уже год. Примерно исполняю. И что выходит? А выходит полная ж...па. Велели не прогибаться — не прогнулся и огреб. Думал, меня во взводе поддержат, даже похвалят — а наши старые смотрят волками. На смену могли кого угодно записать — а записали меня, потому что вчерашним эпизодом я всем о себе напомнил. А у наших пацанов теперь настоящая лафа. Деды и птицы свалили. Когда  мы свалим, они будут дрыхнуть, как старые,  а в обед наедятся   в столовой, а потом засядут часа на три  в «чепке». Он сегодня открывается. (Вчера Санек Семиминутов шлялся в патруле и встретил нашу буфетчицу. Та сказала, что ожидает завоз). И парни оттянутся в  кафе с кексами и какао…
Конечно, может пожаловать  генерал, и устроить тренаж … Ну, и? Подолбят полчаса плац, первый раз, что ли? Зато одни без дедов весь день! А ведь генерал может и не приехать…
А еще и в ночную смену они могут заступить! Потому что все старые на усилении! Ё-мое! Одни мы с Плутоном влипли! Вот же гадство. 

Громом  грохнули двери.
На крыльце штаба выросла долговязая худая фигура. Не смотря на холод, она тоже была без шинели.  На мышином рукаве френча кровоточила повязка. Тулья с кокардой на фуражке подпирала низкое небо. Ремни перекрещивались на ладно подогнанном френче, словно перевязь на рыцарских латах. Человек обернулся к воротам  и сипло залаял. Испуганные ворота тут же задвинулись назад.
Рай закрылся.
Строй подобрался, застегнул под горлом крючки. Фигура качнулась и двинулась к ним.
…Гонденко выверял каждый шаг. Надраенные яловые голенища сапог,  словно две зеркальных трубы,  сверкали  и пускали «зайчиков». Шел он медленно, словно прихваченный ржой железный дровосек. Еще из штаба  он со злорадством наблюдал торопливую перекличку. Отметил суетливые кивки в сторону окон, и характерные открывания рта. Что ж,  он был в курсе своего похабного прозвища. И даже гордился им, потому что оно избавляло от компромисса. Да, он — Кондом и пощады никому не даст.  На рубленном лице,  с узким сплюснутым носом, крылья которого надувались, словно капюшон кобры, царила гримаса презрения. Он  знал, что солдата не заставить таять от счастья, звонко рявкать, откликаясь на команды и радовать глаз кремлевским шагом. Он соглашался, что форма одежды не имеет отношения к связи. Он понимал, что на гражданке его вспомнят,  как воплощенный абсурд.  Но ничего поделать с собой не мог, да и не хотел. Ему доставляло садистское удовольствие загонять человека в футляр, в котором жил он и сам.
Капитан скомандовал «равняйсь, смирно», поднял руку к козырьку. Гонденко завел руки за спину, и процедил уголком рта.
— Отставить. Еще раз проведите поверку.
— Отставить! —   напряженно крикнул круглощекий капитан.   — Гордяков, повторите боевой расчет.   
Вечно сонный, как ленивец на дереве,  белобрысый Серега сейчас прогнал с лица вялость и выглядел оживленным пиратом, нашедшим карту с сокровищами. Он деловито развернул красную дерматиновую папку, достал лист с фамилиями и  причудливыми аббревиатурами — слава богу,  расчет свежий, а не месячной давности.
— Боевой распорядок, — прокашлялся Гордяков. — дежурная смена:  пост зас-телефония:  Благой, Швыра, Щеголев.
— Я — пробасил грузный Швыра
— Я, — пискнул тоненький Щеголев.
— Пост бе-пе четырнадцать…
— Стой, Гордяков. — Гонденко вытянул шею, — Благой заснул. Благой!
Строй молчал.
— Благой, почему я тебя не слышу? Кто тебя снял с нарядов, Благой?! — резко произнес Гонденко. Он тронул фуражку и зашарил глазами по смене.
Солдаты отводили взгляды. Капитан кашлянул.
Подполковник насторожился.
— Благой?! — зычно повторил Гонденко. Не найдя характерный наглый прищур, возмущенно повернулся к Волку. Тот перетаптывался с ноги на ногу. Тихо произнес:
— Рядовые Фадеенков и Благой назначены флажковыми. 
— А па-ачему вы их отправили с развода?! — слова Гонденко  не крикнул, а выплюнул словно яд. Обернулся к казарме, где старшина показательно суетился возле дневальных, и пролаял: — Старшина! Батянов! — Фока обернулся к плацу и вытянулся по струнке, — Батянов, верни с капепе флажковых!
Старшина подобострастно козырнул, развернулся боком и что-то прогнусавил дневальному, подметающему асфальт. Потом  махнул рукой на угол казармы. В ответ коренастый мужик в пилотке  степенно прислонил веник к бордюру и,  потирая замерзшие руки, с удивлением выпрямился. Это был светловолосый дедушка Згамук, хохол и усатый столяр,  выкуренный из своей норы по тревоге. Морзянку он давно забыл, но,  поднеся сжатый кулак к голове, ответил старшине как и велит священный Неустав: «ец, товарищ старший прапорщик», (не «есть», а ЕЦ») после чего вразвалку двинулся вдоль казармы.
— Куда ты его посылаешь? Старшина, я тебе приказал, тебе лично! Эти найдут! — завопил Гонденко.
Строй одобрительно захихикал, украдкой делая Згаме неприличные жесты. Гонденко поморщился. Невольно он как бы поощрил неуставные порядки. 
Коренастый солдат нехотя развернулся, взял веник и сокрушенно оперся на него, словно хоккеист перед вбрасыванием.
— Капитан, вы почему отпустили флажковых? — начал себя накручивать Гонденко.
Тут у казармы старшина Фока  опять  заполошно замахал руками, привлекая внимание. Но поднявшийся ветер глушил его робкие вопросы
— Да что еще неясно, Батянов? — недовольно гаркнул Гонденко, перекрывая вихрь.
— Кто флажковые, товарищ подполковник? Кого вернуть? — отчаянно переспрашивал старшина, придерживая плоский головной убор.
— Благой и Фадеенков!!! Забыл любимчиков своих?!
Старшина отдал честь, и, приплюснув пальцами фуражку, быстро потрусил  к выходу. С плаца было видно, как он забежал за белый кирпичный угол, перейдя на шаг, миновал короткий отрезок вдоль торца казармы, поднялся на крыльцо и скрылся в дверях приземистого загона КПП.
Несправедлив был Кондом к старшине. Не были они «любимчиками»!  Напротив, достали старшину они, да так достали, что осторожный «кусок» махнул на все и подал их в списке на увольнение в первой  партии! Увы…
И мне — увы, ведь  именно Фадей впер меня на смену. Вчера  Серега Гордяков похожий на вешалку в белой нательной рубахе, сидел в бытовке и колдовал над   расчетом. Старые, заходя с подшивой,  смотрели  через плечо и удовлетворенно кивали, видя себя за «родной» сетью, и лишь ленивым угрем возле Сереги извивался   узколистый, темноглазый Фадей.  Слышался басовитый голос: «Кошкина   ставь к нам, наверх»  «Уже поставил». «Куда?»  «На кубинцев», «Зачем  на „Камыш“? Ставь к нам, на БП 14!» «Тогда кого-то надо из нас исключать. Ты в зал пойдешь? Ладно, пускай  „Камыш“»
Именно Фадей подсуетился, чтобы меня записали на смену. Зачем?  За вчерашнее отчитываться? 
Я поежился, украдкой потер щеку о край шинели.
Гордяков прокашлялся и близоруко углубился в папку.
— Бе-пе четырнадцать: Казановский, Фадеенков, Касамов,
— Я… я… — внятно, по-уставному отвечали из строя.
Вообще-то по Уставу следовало озвучивать и звания. То есть не просто читать: Иванов, Петров, Сидоров, а — рядовОй Иванов, рядовОй Петров, рядовОй Сидоров. Но  для ускорения поверки звания опускались, хотя про себя Гордей не забыл:
— Начальник дежурного  расчета бе-пе четырнадцать — старший сержант Гордяков — Я-а!  — довольно хрюкнул Гордей,  — Пост бе-пе:  Плутонцев, Кошкин.
— Я… я… 
— Башня: Годына, Цымбал, Приходченко, Глухарев.
— Я… я… я… — громко отвечала «релейка». Релейщики сидели в стометровой  башне за железной дверью, словно гномы в норе.  Со своего поста они связывались с БУСами, бортовыми узлами связи — самолетами, ретранслирующими сигналы. Дверь в основании  башни выходила в лесную глушь, и релейщики регулярно самовольничали летом за орехами и грибами, готовили еду на тайных кострах, но застукать их еще никому не удалось. У радистов укоренилось железное мнение, что туповатые релейщики все-таки готовят где-то  в чаще жаб и диких ежей, и  постоянно недожаривают.  Иначе чем объяснить их повальное недержание кишечника?
— Вариант ка-ве  девятнадцать, усиление бе-пе:  Панов, Сомов, Небзак…
— Я. я…я… — аккуратно звучали голоса.
— Джумаханов, Чочадзе, Кубовский, Тарабрин, Айзерман, Чуб, Садыков,
— Капитан, а почему смена не знает  направлений? — нетерпеливо перебил Гонденко.  Скошенная челюсть нелепо отвисла, рот приоткрылся косой чертой. Кэп растерялся.
— Никак нет, — отвечал Волк, — все расписаны по постам.
— Как же расписаны? А где полный доклад с указанием направлений? —  дежурный впился глазами в  пухлого офицера. — На каких радионаправлениях  сержанты Панов и Сомов?
…Радионаправления, они же «сети» — кусты воинских частей, расположенных в одном регионе, как правило пять — десять отдельных рот или батальонов со своим позывным.
— Сомов, ты знаешь, за какой сетью будешь дежурить? — Гонденко бросил издевательский взгляд на высоченного Сома, и тот сразу уменьшился. У дылды Сомова кроме высокого роста был огромный  нос, маленькие глаза и задумчивые, интеллектуальные интонации.
— Знаю, конечно, два года сижю, — тихо пробормотал  Сом и отвел глаза.
— Вы как проводили инструктаж? Они вообще готовы к ка-ве девятнадцать? На авось полагаетесь? Эти двое… — он брезгливо показал перчаткой на гнома с дылдой, —  одной ногой уже дома. Почему их поставили по тревоге? Панов, где твое направление? — Гонденко вытянул голову, и поискав в конце строя, где топтались самые низкорослые, рявкнул. — Сержант Панов!
— Я!
— Выйти из строя.
— Ец,  —  четко сказал Панов, и, давя ухмылку, сделал два шага вперед.
Гонденко секунду  рассматривал  крохотного сержанта с прилизанными черными волосами и кудрявым чубом…
«Черт побери,  — думал я, — как долго это будет длится? Неужели когда-то оно может закончиться? Это дурацкое, никому не нужное стояние на плацу. Эти припашки за старших товарищей. Эта потогонка нарядов. Неужели все это когда-нибудь уйдет в прошлое? А когда уйдет — как я себе отвечу — зачем оно было? Почему я сюда попал? А попав — почему сразу не сбежал? Мне же начмед сказал, что моя позвоночная грыжа — чистая нестроевая статья и можно подать на комиссию, не  говоря уж о зрении. Зачем я был здесь, как ответить себе? Старшие говорят — будет что вспомнить.  А если вспоминать отвратительно?  Вызываешь из памяти веселье, а рядом тут и залет. Может, потом станет  как говорят? Когда эти уедут?  Неизвестно.  Пока прошлое рядом, в  строю, оно не становится прошлым.  Хотя впереди  новая и приятная жизнь.» 

Скосил глаза на ворота с домиком КПП.  Фадей там?  Старшина его не нашел. Перед глазами возникло  лицо со впалыми щеками и темными запавшими яблоками, худющая фигура, с походкой болотной цапли: „Помните, вы уже не бобры. Тебе уже никто не может сказать: „Кошкин, ко мне! Если увижу, что откликнешься, умрешь, понял?!“» Блин, теоретик.

Ну да, мы не они.  И я больше  не я. Не бобер Демьян Кошкин. Полугодичной давности Кошкин,  для меня уже — «он».

А-а! Вот секрет «вспоминания»! Надо звать себя в третьем лице!  Тогда и прочувствуешь кайф!

«Ч» и «Ни-и-е…»

А как весело все начиналось! Карантин позади. Месяц, два — и Демьян в параллели. Параллель — это когда берут на  сеансы настоящей работы в сетях.  Но за результат отвечает   оператор основного расчета.  Там иллюзия безоблачной службы уходит. Первый шок от той ночи,  когда Садыков отжался стандарт, а Фадеенков пробил ему  грудь — под утро улегся.  Быстро и бытово получилось: ляпнул на «телефоны» — «наушники», и тут же брякнулся на пол.  Получил в душу, отжался     и сел за работу опять.

В параллели времени валом, можно   письма писать. Там красота, не наряды. Сидишь в тепле, возле ящиков-радиостанций. За тысячи верст от тебя венгры, немцы, поляки, болгары   посылают в эфир электрические сигналы, что пищат в пластмассовых кругляшах, за название которых «наушники» Садык сделал стандарт. Телефоны, а не наушники. помни!

В роту назначен уставной старшина.    Его уже окрестили Фокой за деревянный дребезжащий голос. Любимая его присказка «Ни-е-е-е… товарищ солдат». «Ни-е-е-е».  Вот идет кагал на обед. А старшина предлагает построиться. «Зачем   идти в столовку построившись?» — недоумевает народ. Мы разве в армии? А ну да.  Ну и что?

«Я-а строем ходить не привык», — отвечает за всех Тимофеев, наставив на небо свои окуляры.  

У старшины падает планка,  и он выдает коронную фразу: «Ни-и-ие, товарищ солдат! Ни-е-е! Так у нас   служить не получиться! Пять нарядов вне очереди!» «Да хоть десять. Я, что ли,  буду в наряде?» — инфернально зевает старик Тимофеев.

Да, он не будет в наряде. Он исчезнет, как призрак!

И дальше теперь ротный люд, встречаясь,  изъясняется  так: «А не пойти  ли нам в чайник?  Н-и-е-е, товарищ солдат.  Зины еще нет» Или: «Ни-е-е-е, товарищ солдат! Я не пойду завтра в наряд по  КПП»

Постепенно обращения «товарищ солдат» видоизменяются на «товарищ дед, товарищ череп, товарищ тормоз» в зависимости от ситуации.

Корольков,  наш собрат,   шипящие произносит через звук — шчф, И у него не получается выговаривать слово «товарищ» — получается «товари-фш». Отчего добрый язва Макс подчеркнуто обращается к нему со словом «товари-щч», что постепенно входит  в привычку у всех. Потом «товарищ» сам собой отмирает и   к словам просто прибавляется «Ч». … «Корольковч, ты опять тормозич?»

Постепенно рождается  — «Ч». Забегая вперед можно сказать, с этих пор  будет жить в стенах Роты и умрет вместе с ней. «Ч» прибавляется раз за разом одним, другим человеком из нашего взвода. Вскоре второй взвод в принципе начинает болтать странным  ополяченным  «засом». Ч-ч-ч! Оценив новый смак и  уже другие, смежные племена начинают добавлять «ч»  к окончаниям слов, забыв о первопричине.

Например, вечер. Дневальный крикнул отбой. В расположении — веселье. Мы, черепа, уже попрыгали по команде Маги туда-сюда, с кровати назад, уже позанимались строевой подготовкой под одеялами: «Налево» «Напра-во»! «Кру-гом»! И еще раз, «Кругом!» «Нале-во!» «Напра-во!».  И мой сосед по шконке, нервный амбал  Кулешов запутавшись в простыне как младенец с грохотом шлепнулся на пол.

После этого, завершая программу,   Мага   поправил длинную, иссиня-черную как у киногероя,    чуприну,

—   Черепа-ч!

—   Мы-ч!

—   Дважды два ч?

—   Сто двадцать пятьч!

—   А Фоку сегодняч кидач через херч?

—   Фока решил всех построич.

Время идет. Дембеля на ушлых местах ищут замену. Туда отбирают  тех молодых, кто не шарит морзянку. Кулешов крутится вокруг нового старшины. То и дело он вызывается на работы в каптерки.  Когда никто не видит, откровенно предлагает старшине назначить за Кочу его. Да, сладкая вакансия сапожно-портяночного короля не дает Кулешову покоя. Он терпеливо выносит гнев и поношения замка Гуры и чмыря Фадейча,  втихаря усмехаясь — с мученическим видом ходит по коридору учкорпуса и распевает заголовки газет — но тщетно. Морзянка не лезет.   Чувство ритма отсутствует, слуха — нет, по ушам прошло стадо слонов. А, что такое «распевать заголовки?» Ну, не только они, здесь могут быть любые слова. Просто заголовки местных газет — или заголовки на стендах —  они на виду, например «Боевая страда», «Ратный труд» и можно издалека контролировать все ли буквы исполнил ушлый амбал. Как поется, к примеру, слово… ну… «Труд?»

Проходящий Бродвеем мимо  учкорпуса  Фока-Батянов, управленец-завхоз в казенной одежде, всю жизнь посвятивший тому, чтобы  сброд молодежи превращался в подобие армии, в тех,  кто чеканно марширует в парадных колоннах, исполняет всегда, что прикажут и при этом молчит! Вдруг с содроганием  замирает от звуков! «Та-а-ак!!! — слышит он ревущее нечто, — „Ре-ша-а-а — ет.“ „У-нес-ла-а-а-а!“ „До-о-ми-ки-и-и!“ Какой домики-и-и — раздраженный голос Фадеенкова.  „До-о-о ми ки“ Кулешов??? Ты нарочно? Еще раз».

И снова и снова гудят в пустых коридорах  надрывные вопли. У других взводов по классам своим  уже начинает болеть голова, они  требуют учить тормоза ночью! Почему их кресты давно принимают на слух?! Наши только руки разводят — Кулешов — это нечто.  И Юрец не сдается, но   твердо идет к поставленной цели. И  снова и снова громада учкорпуса оглашается унылыми воплями, словно где-то на горном склоне мычит недобитый осел. Мычит и мычит.

«До-о-о-ми-ки. За-а-а-ка-а-ти-ки»

Старшина ускоряет шаги.