День учителя (часть 1)

Представление начинается. Сегодня прямо аншлаг. Спасибо, что ещё не посадили за решётку, тогда точно можно было бы чувствовать себя обезьянкой, посаженной на потеху публики. А публика истомилась в ожидании действа. Вся в предвкушении исполнения акта справедливости, какой они её себе представляют. Одни — с негодованием жаждут суровой расправы, другие — с не меньшим нетерпением ждут пикантных подробностей, чтобы потом смаковать их со знакомыми.

Появляется судья, женщина под шестьдесят, застывшая в моде где—то начала 90—х, бросает на меня взгляд, больший презрения, чем праведного гнева. Все встают и я тоже. Появляется мандраж. Не столько от неизвестности, каким будет приговор, с ним я всё для себя решила и приняла самый худший исход, сколько — естественная реакция человека, которому уготовано публичное разбирательство его личности с таким же публичным унижением и порицанием. Чувство стыда и боязни, что вскроется вся эта грязь, страх общественного мнения за полтора месяца следствия, разбирательств, объяснительных, выслушиваний нравоучений: «Ах, Виктория Николаевна, как Вы могли?! Вам доверили самое драгоценное — детей, а Вы?!», растворились в чувствах гнева, безразличия, усталости и желания поскорей закончить весь этот ужас. 

Судья монотонно зачитывает общие положения, а когда переходит к сути обвинения, замечаю, как меняются выражения лиц присутствующих. Те, кто ждал пикантных подробностей, вытянулись столбиком, как суслики. Ещё бы рот открыли для лучшего впитывания. Благо, нет никого из детей, только две моих «жертвы» — Иван и Павел, да дурочка Соломатина, главный свидетель, из—за которой, по сути, и заварилась вся эта каша. Иван с Павлом сидят рядом, опустив головы, как нашкодившие первоклашки и только переглядываются между собой, когда судья упоминает: «вступила в половую связь», «принуждала к действиям сексуального характера» или «осуществляла групповое совокупление с несовершеннолетними». Очень хочется посмотреть в глаза Ивана, Павла тоже, но Ивана больше, ведь это была его идея, я уверена. Павел — телёнок, глупый и покорный. Сидит какой—то бледный, словно это рассматривают его дело. Соломатина, с овечьим выражением ловит каждое движение Ивана. Боже, как глупа бывает любовь, когда и собственных—то мозгов с три копейки, да и те отбивает страсть. Вся дальнейшая судьба такой дурочки видна на десятилетия вперёд, как на ладони. Она либо выскочит замуж в семнадцать, быстро нарожает, и будет клясть судьбу и терпеть побои от мужа алкоголика всю оставшуюся жизнь, если это будет такой, как Павел, либо просто нарожает, если будет такой, как Иван. Но финал будет неизменным. Может, я предвзята к ней, но уж не могу ничего с собой сделать. У меня даже к Ивану нет такой злости, как к Соломатиной. Иногда к «святой простоте», подбрасывающей хворост в огонь больше ненависти, чем к самим инквизиторам.

Единственный человек, у которого есть хоть тень скорби на лице — Елена Васильевна, вторая англичанка, коллега, с которой успела немного сдружиться за мою короткую преподавательскую деятельность в этой школе.

Судья продолжает читать, а я разглядываю публику. Директор школы, Римма Павловна, смотрит с таким же презрением, что и судья и, наверное, корит себя, что не разглядела во мне злодейку. Завуч, Вера Ивановна, неплохая в принципе женщина, но тоже негодует от «содеянного» мной и считает меня мерзавкой. Родители «жертв» — мамаши, готовые тут же выцарапать глаза и вырвать все мои волосы, пытаются испепелить меня своими взглядами, а папаши при упоминании каждой «пикантности» поднимают в мою сторону сальные взгляды и дергают головой, мол, почему на месте сына не оказался я.

Я не прячу взгляд, напротив, смотрю нарочито, может показаться с вызовом. Вполне, суд это может квалифицировать, как непризнание своей вины и срок может быть больший, чем, если бы я сидела жертвенной овечкой и промакивала слёзки платком. Я не считаю себя виновной. И пусть я соглашусь с приговором и не хочу никаких апелляций, всё равно, я — не виновна. Не виновна в том, в чём меня обвиняют. У меня своё право, свой кодекс и по нему я сама вынесла себе приговор.

Слава Богу, что сюда не попала история с зам. декана факультета, когда я работала в университете, из—за чего, собственно, мне и пришлось уйти в школу. А без неё портрет законченной сексуальной маньячки будет не так ярок. Я сама виновата, я не сделала выводов из той истории. Почему—то мужчины считают знаком согласия на некое продолжение, если ты на двусмысленные намёки сразу не бьёшь с ноги по яйцам, а пытаешься отшутиться, перевести в юмор, а обычную вежливость принимают за непротивление флирту. Мне казалось, меня научил тот горький урок и в отношении мужчин— коллег у меня выработалась определённая модель поведения. Но я совершенно не ожидала атаки с фланга. Он оказался абсолютно незащищён. Я не видела в своих учениках мужчин и теперь расплачиваюсь за это. У меня был свой стиль общения со студентами. Я старалась быть своей, говорить с ними на одном языке, конечно без мата, который вошел в их лексику, естественным образом заменив соединительные союзы. Я не хотела в их глазах выглядеть грымзой с неудавшейся личной жизнью, ненавидящей молодость, как напоминание о своём возрасте. Я хотела быть им другом, пусть старшим, но другом. И это работало. Они любили меня, как студенты могут любить своего преподавателя. Я не знаю, может у какого—то молодого человека и были эротические фантазии на мой счёт, но никто и никогда этого не проявлял. И я уверовала в свою тактику преподавания. Поэтому и в школе решила не менять её. Казалось бы, логично. Но пубертатный возраст имеет свои особенности, да и кто сказал, что мальчик в шестнадцать лет не может быть мужчиной. Ещё как! Нет, не в сексуальном плане — в психологическом, с инстинктом самца. С тем же набором стереотипов в отношении поведения женщины. Иван именно такой.

Когда я первый раз вошла в класс, для меня не было биномом Ньютона, определить иерархию молодых петушков и курочек. Я сразу поняла, чего от кого ждать. Иван — бесспорный лидер и внутренняя харизма удачно дополнялась ростом и сложением, да и смазлив чертёнок, не отнять. Признаюсь, были шальные мысли, будь он на пяток лет старше и не моим подопечным, кто знает... может и закрутился бы романчик. Чисто из эстетических соображений, безо всяких матримониальных пошлостей, типа: свадьба—свадьба, кольца—кольца. Но я учитель и прекрасно отдаю себе отчёт, какие могут быть последствия, если дать слабину своим желаниям. Не могу сказать, что я боролась с искушением. Я просто смотрела на него, как на глянцевого красавца из «Cosmopolitan» — что—то далёкое и не реальное. Или на бесполого Кена. Вы раздевали Кена в детстве? Какого он был пола? Никакого. Нам просто сказали, что он мальчик и всё. А Иван, напротив, заметно старался произвести на меня впечатление, но я относила это к юношескому эгоцентризму и положению в классной иерархии. Будь на моём месте кто угодно, он бы вёл себя так же. Он наслаждался реакцией класса на свои шутки. Они не были скабрезными и поэтому моя реакция была снисходительно —насмешливой. Что, возможно, им было истолковано, как согласие принять игру. Его игру. Мне не хотелось строить между собой и классом стену отчуждения только из—за того, что один ученик пытается привлечь больше моего внимания, чем другие. И мне показалась, моя методика работает и тут. Дети охотно шли на урок, я видела их живой взгляд полный любопытства. Но оказалось, что модель поведения с мужчинами должна была быть применена и с Иваном. Я этого не учла.

Судья вызывает Соломатину. Эта дурочка залилась краской и постоянно озирается на Ивана, будто боится, что его украдут соперницы, пока она будет давать показания. На меня старается не смотреть, а я наоборот — вся внимания. Может, я себя не вижу со стороны, может, у меня торчат рога и обнажились клыки и вызываю ужас? Вздыхаю, делаю лицо проще. Соломатина рассказывает, как проследила за Иваном и Павлом до моего дома, как караулила на лестничной площадке, пока мальчики «поздравляли» своего учителя, как слышала их разговор после «поздравления», из которого стало понятно, чем они занимались с учителем у неё дома. Рассказала и о «шампанском». Этот штрих прекрасно дополняет портрет блудливой бобылки. Опоила, совратила васильков непорочных. Нет, Соломатина ничего лишнего не сочинила, не соврала ни грамма. Со стороны всё так и выглядит, если бы не одно небольшое обстоятельство. Но о нём знают только три человека в этом зале и никто о нём не скажет. Я — потому что так решила, а парни — потому, что трусы.

Вызывают Ивана. Смотрю прямо ему в глаза. Встречаемся взглядами. Он тот час же опускает голову. Через некоторое время, видимо, убедив себя, что ему опасаться нечего, пытается зафиксировать на мне взгляд. Заметно, что даётся это ему с трудом. Совесть? Вряд ли. Скорее всё—таки страх, что всё ещё может повернуться не в его пользу. Не бойся, мальчик, рассказывай. Отворачивается. Говорит непривычно тихо, сдавленно, кажется это другой человек, совсем не заводила класса, не инициатор споров и почти пай—мальчик. Отвечает больше односложно: да—нет. Когда судья задаёт вопрос, домогалась ли я его раньше — мотает головой. Спасибо и на том. Всплывает опять «шампанское», словно она сыграла роковую роль в этом деле. Отвечает, что не помнит. С такой—то памятью и забыл? Забыл, что сами купили? Что я сначала категорически запретила открывать бутылку, а ты, как бы ненароком её уже открыл? Виной всему опять трудность перевода женского «нет» на мужской. Я не пресекла вашу затею с самого начала, опять позволила считать свою вежливость слабостью, но не предполагала, что это была только чека, вырвав её — в следующую секунду будет взрыв. И он произошёл.