Полетим. и мы полетели... Продолжение 3
Я чувствую необыкновенную легкость, шагая сквозь листопад, шурша палой листвой, подставив лицо ветру – касания его невесомы как касания солнечных лучей сквозь бескрайнее ледяное такое синие и такое чистое небо несущее надежду всему живому. Мне хорошо, и только окружающие люди видимо, как и я, опьяненные прелестью этого солнечного осеннего утра ведут себя немножечко странно. Они отвечают на улыбку улыбкой, но иногда случайно задевают своим плечом, наступая мне на ногу, как будто не замечая, а типичная трамвайная старушка с авоськой пивных бутылок садится на одно со мной сидение прямо мне на колени. Я смеюсь, встаю, пересаживаюсь на другое свободное место, а она тихо матерясь, собирает с пола вагона рассыпавшуюся пустую тару.
Мое настроение не портится даже тогда, когда охранник, сидящий в стеклянной будке у входа в наш офис местного еженедельника «Политком-Прикамье» не отвечает на мое приветствие, а коллега – журналист Семен как будто не замечает мою протянутую ему для дружеского рукопожатия руку. У каждого может быть плохое настроение, а вот у меня сегодня оно – хорошее.
На работе все как всегда, я сижу за компом и решаю поставленные передо мной еще три дня назад задачи, собираю во Всемирной паутине материалы на одного пермского депутата, желающего стать нашим новым губернатором, в основном ориентируясь на серьезный компромат. В столовую на обед решаю не идти, совершенно не хочется есть, в желудке еще трутся румяными бочками бабкины капустные пироги, а на губах и во рту вкус ароматного травяного чая.
Под конец рабочего дня в наш офис заглядывает Кэт, Катюша из соседнего офиса – они занимаются продажей внутренних туров. Я, привстав с крутящегося стула, весело машу ей и предлагаю вместе пойти поужинать в какой-нибудь милой кафешке. Кэт делает вид, как будто меня не существует. Мне немного обидно, у нас не было серьезного романа, так легкий флирт, один раз мы поцеловались, смешав коньяк и мартини на очередном корпоративе, но мне всегда казалось, что я ей нравлюсь, а теперь она демонстративно меня игнорирует.
В слегка расстроенных чувствах я решаю отправиться до своего дома пешком, благо это всего четыре остановки. Северную дамбу отремонтировали и мимо меня мчатся, дребезжа на поворотах старые пермские трамваи, эти большие красные звери.
Наш офис расположен в старом купеческом здании по улице Сибирская. Когда-то еще до переворота 1917 года улица Сибирская вела на тракт с одноименным названием, потому как вел он из Москвы в Сибирь. Еще в XVIII веке по этому тракту наши купцы и другие торговые люди переправляли товары на Восток. Мой дом тоже на Востоке, птицей взвиваюсь на второй этаж и вставляю ключ в замочную скважину родной выкрашенной в изумрудный цвет входной двери, вернее пытаюсь вставить… почему – то он не подходит, я пытаюсь открыть второй замок – та же история… Стою у собственного порога растерянный и потерянный, в голове не одной здравой мысли, вернее мысли сплошь какие то не здравые, например мама зачем-то сменила замки, причем оба сразу, нашу квартиру захватили аферисты. От непонимания происходящего, в надежде, что мама раньше срока вернулась с дачи и дома, я звоню в дверной звонок, а затем ногою с обиды пинаю родную дверь: почему ты не хочешь меня впустить. Словно отвечая на мои возмущенные мысли, входная дверь неожиданно открывается, на пороге стоит здоровый рыжий детина, с седой бородой в растянутой черной майке и семейных трусах.
– Хто здесь хулиганит…!!! – ревет этот оживший мамонт, добавляя к своему вопросу пару матерных слов, с достаточно резким и неопрятным для восприятия значением.
– Я, – отвечаю, я. Но он меня словно не слышит. Из-за спины рыжего мамонта с седой бородой выглядывает моя мать и также смотрит как будто сквозь меня. Этого я уже вытерпеть не могу и поэтому кричу в ответ: МАМА!!!!! А потом минут пятнадцать сижу на лестнице у внезапно захлопнувшейся двери своего дома, переживая, как кажется мне на тот момент, самое большое в моей жизни предательство и разочарование в людях.
Опустошенный, я спускаюсь на этаж ниже. И звоню в дверь давнишнего приятеля и соседа Славки. Славка открывает мгновенно, как будто все время стоял за там - за дверью и ждал чего то.
– Привет, – говорю и пытаюсь улыбаться.
Славка смотрит на меня как сквозь стекло, мотает головой, бубня себе под нос что-то про придурков, которые звонят в дверь и убегают, захлопывает дверь прямо перед моим носом точно также как до этого поступили рыжий мамонт с седой бородой и моя мама…
И тут перед моими глазами пробегает весь сегодняшний день с несуразностью происходящего и странным поведением хорошо и мало знакомых людей, а также то, как меня не пустили за порог родная мать и почти что друг, делая вид, что не замечают. Меня пронзает острой болью от макушки до кончиков пальцев от ощущения чего-то страшного и непоправимого, как будто Щегол тогда в заброшенной трансформаторной будке все-таки достал меня своим ножом и все, что было потом – этого уже не было. Чтобы проверить свои догадки буквально скатываюсь вниз, выбегаю из своего подъезда, замираю на секунду, а затем, подойдя к словно дефилирующей по подиуму эффектной блондинке в бледно-розовом плаще целую ее прямо в полуприкрытые губы. Она останавливается, удивленно смотрит по сторонам, задумчиво улыбается и лишь ускоряет шаг, как будто не было ничего. То есть не было меня…. Теперь я подхожу к худощавому высокому парню и скидываю с его головы бейсболку. Парень ругается, поминая проклятый ветер, наклонившись и подняв, он возвращает свою бейсболку на ее законное место.
Значит, – я ветер…
В моей голове ветер, вернее уже бушует целый ураган…. Я не знаю, что делать. И после здравого размышления нахожу лишь один выход – искать Стикс, Проклятую дочь и Подземные чертоги, о которых говорила во сне Ведающая мать, это предначертанный путь и уже нет дороги назад.
*
В центральной части города Перми протекает река Егошиха, впадающая в Каму с левой стороны, недалеко от Речного вокзала. Ее длина – всего около 9 км, на протяжении которых в нее стекают многочисленные родники и впадают три небольших притока. Один из этих притоков носит необычное для пермской речи наименование – Стикс, рожденное изначально в древнегреческой мифологии. Так назвали этот небольшой приток из-за географии его места расположения: исторически на самом мысу – между Егошихой и впадающим в нее Стиксом находилось самое старое в нашем городе кладбище, попасть на которое можно было, только перейдя через этот приток. Так он уже более двух столетий отделял и продолжает отделять мир живых от «царства мертвых», как в древней мифологии греков река Стикс, по которой мрачный старец Харон перевозил души умерших в Аид – подземное царство. В Перми название Стикс появилось где –то в XVIII в., есть легенда о том, что оно дано тогда еще будущим императором Александром I, посетившим однажды наш город с частным визитом.
Прошла пара столетий и многое изменилось, но Стикс, и старое Егошихинское кладбище остались на своих местах. Только реку мертвых частично закрыла Северная дамба и она оказалась там где ей и должно быть – под землей. Я иду туда, надеясь, что там – решится моя дальнейшая судьба. Порой кажется, что в сказке есть ответы на все вопросы. Возможно, так оно и есть. Мир вокруг нас мало похож на сказку, но все же является ей, и я существую по законам этого бытия… Так меняется мой взгляд на мир, а мир похоже никогда не меняется.
Я иду по Северной дамбе, а мимо меня летят автомобили, троллейбусы, трамваи и …пара всадников, одетых в кольчуги и звериные шкуры, вооруженных копьями и топорами на длинных рукоятях. Они скачут на невысоких лохматых лошадях, за их спинами кожаные щиты со знаком крылатого божества попирающего извивающегося у него в ногах рогатого ящера. Они прут прямо на меня по дорожке для пешеходов… Жмусь к бордюру, неосознанно протягиваю правую руку вперед ладонью, а левую прижимаю к месту, где находится сердце, всадники, молча повторяют воспроизведенный мною жест и следуют дальше как в ничем не бывало в сторону Цирка.
Я не успеваю освоиться в происходящем, когда слышу детское до зубовного скрежета отчаянное рыдание и крик:
– Куда ты тащишь меня, идалище поганое!!!
Худой высокий старик с костистым вытянутым лицом, похожим на оголенный череп, замотанный в черные лохмотья, когда то бывшие расшитым золотом плащом черного бархата, тащит за волосы упирающуюся и плюющуюся во все стороны, отчаянно вопящую конопатую девчушку лет семи от роду, одетую в вылинявший, когда видимо ярко зеленый сарафан и красные калошики.
Кирпича нигде поблизости как назло нет, зато из земли торчит кусок ржавой арматурины, приспособленный, чтобы не дать упасть и окончательно зачахнуть одинокому саженцу яблони.
Я вырываю прут арматуры из нежелающей расставаться с ним земли, и насупившись направляюсь в сторону худого лысого старика замотанного в черные лохмотья, когда то бывшие расшитым золотом плащом черного бархата и кричащей вырывающейся из его лап девочки.
– Неуважаемый престарелый педофил, не могли ли бы вы оставить эту девочку в покое, – вежливо предлагаю я, выставив впереди себя прут арматуры на подобии меча или шпаги за не имением оных.
Старик рычит, потом смеется тяжелым каркающим смехом, намотав на левую руку волосы вопящей девочки еще крепче, а правой выхватив из за пояса до этого сокрытый остатками бархатного плаща большой двуручный меч. Совершенно не понимаю, как он мог там уместиться.
С истерическим смехом мысленно решаю, как отразить моим ржавым огрызком эту обоюдоострую покрытую черными рунами смерть в полторы сажени длинной, на ум приходят совсем уж идиотские – по дедушке Фрейду аналогии, указывающие на абсурдность происходящего, как будто мы два представителя мужеского пола меж коими при взгляде на лысого старика лет сто разницы, вдруг разойдясь во мнениях, решили чем то помериться… в качестве аргумента.
Мой нервный смех вырывается наружу и вместо того, чтобы испугаться я стою и смеюсь, все так же выставив впереди себя прут арматуры.
Худой высокий старик с костистым вытянутым лицом похожим на оголенный череп хмурится и делает очередной шаг в моем направлении, точно также как уже однажды, это сделал отправившийся по ту сторону Стикса Щегол…. Не то, чтобы я верю, что и эта история закончится появлением внезапного спасителя. Но все же с облегчением выдыхаю, как никогда близкий к потере того, что возможно уже потерял, влипнув в эту историю… Рядом с костлявой ногой лысого старика одетой в кожаный черный сапог усеянный металлическими заклепками впивается стрела с белоснежным оперением, такое же оперение на единственном крыле рыжеволосой девы держащей в своих руках небольшой костяной лук, по ее спине струится белый плащ, также сотканный из перьев.
– Оставь девочку в покое, здесь наверху нет твоей власти,– произносит она уже готовая пустить вторую стрелу, теперь в голову старику.– Я не смогу одолеть тебя Бессмертный, – продолжает она, не переставая метиться из лука в голову одетого в лохмотья, когда то бывшие расшитым золотом бархатным плащом. – Но ты еще лет пять не сможешь приходить в верхний мир, попробовав моей заклятой стрелы…!
Старик хмурится, затем плюет в сторону рыжей девы с луком так похожей на ангела и выпускает девочку из своих рук. Он отворачивается от рыжей девы с луком так похожей на ангела с одним крылом, лохмотья его плаща развевает невидимый ветер, и мгновение спустя на этом месте уже никого нет как будто и не было никогда, только вьется в небесах большой черный ворон.
– Спасибо, что решился встать на защиту Таисии, – произносит рыжеволосая дева, держащая в своих руках костяной лук, повернувшись своим курносым и скуластым лицом ко мне. – Тайка, беги ко мне! – кричит она. И Девочка бывшая пленница злодейского старика, вприпрыжку, подтянув свой длинный сарафан до самых колен мчится в объятия рыжеволосой девы похожей на ангела, для того, чтобы обнять девочку та бросила боевой лук прямо на землю.
Я, молча любуюсь рыжеволосой девой, как она хороша.
– Что ищешь ты у врат в Подземные чертоги, вопрошает она, взяв Таю за правую руку, а левой, подняв и укладывая свой лук в заплечный колчан.
– Мне нужен проводник, – отвечаю я, не задумываясь, как научила Ведающая мать.
– Я проведу тебя, – говорит рыжеволосая дева, похожая на ангела с одним крылом.