Белый шиповник. Часть 1

1.

Марк подкатил на своём пепелаце, потёр лысину и сказал:

— Ну, что… Интервью твоё со Звягиным я прочитал.

За окном у моего стола висела кормушка для птиц, и на карнизе, где слой лёгкого снега не скрывал клякс помёта, перетаптывались голуби. У них был одобрительный вид.

А вот Марка, похоже, что-то смущало.

— Текст, Аня, надо сокращать, — с этими словами он развернулся и отъехал в свой угол. Там тоже было окно, в него скребли и толкались голые ветки яблони.

Опять, значит, снимок не входит. Кто вообще придумал, что у нас приоритет снимков над текстами!

— У нас приоритет качества, — строго сказал Марк.

Прямо как мой отец, чья любимая поговорка «Гроб надо делать так, чтоб хватило на всю жизнь».

Спорить сейчас было нельзя. Я повернулась к тихо гудевшему компьютеру:

— Сколько знаков убрать?

— Две тысячи хотя бы.

— Две т… — я закашлялась. — Ладно.

Марк остро глянул на меня сквозь очки.

— Так… похоже, кое-кому от меня что-то нужно.

 

Когда я рассказала про Башкирию, он опустил голову, выкатился из-за стола, и стал ездить туда-сюда, проминая вздувшийся местами линолеум. Колёса противно скрипели. Дважды на моей памяти Марку торжественно вручали современные агрегаты, но Марк оба раза передавал их: один — родителям девушки, попавшей в автокатастрофу, а кому достался второй, даже из наших никто не знал.

— Видишь, Аня… — Марк дотянулся до выключателя, погасил уже ненужный электрический свет. — Что-то я вчера был совсем задолбавшийся… в общем, залез в интернет, путевку взял горящую. В Египет.

Он снял очки, почесал глаз.

— Тебя хотел за редактора оставить. В принципе, дел-то не много, только вот губернатор приезжает. Ты сильно в Башкирию хочешь?

 

В Башкирию сильно хотел Игорь.

— Уехать бы нам, Анька, — сказал он вчера. — Давай уедем! Куда-нибудь. Где нет твоего Марка, нет этих твоих Звягиных, с которыми ты — часами. Скажи, надо это? Разговаривать часами? Чтобы потом написать полторы страницы?

 Ужасное у него всё-таки имя. Будто дверь скрипит: «Иииии-гоорь…» Попробуй договорись с человеком, обращаясь к которому, нужно всякий раз скрипеть как дверь!

 

К вечеру я сварила харчо — настоящий, на копчёных рёбрышках. Глянцево-чёрное окно кухни запотело, в воздухе плавали синеватые клочки дыма: я ещё и блинов успела нажарить. Теперь на них млело и плавилось сливочное масло.

— Суп? — Игорь с мокрыми после душа волосами уселся за стол. — И блины? Ничего себе! Что с тобой сегодня — готовить вдруг начала? И опять ты ходишь в моей рубашке!

— Могу снять… — я затанцевала перед столом, расстёгивая гладкие пуговички.

— Анька! Ну… прекрати… давай хоть поедим сначала… Перестань, наливай давай.

Я, сделав вид, что обиделась, поставила перед ним тарелку супа. Игорь взял ложку.

— А мама завтра очпочмаков настряпает. Я уже звонил, предупредил, что приедем.

 

Мама Игоря жила одна. Отца своего он не видел и не слышал до семнадцати лет — до того дня, когда, раздобыв номер телефона, набрал этот номер. Не придумав, на «ты» с отцом надо или на «вы», начал осторожно: «Добрый день…» «Добрый!» — согласился чужой весёлый голос. «Кто это?» — осведомился. «Э, э! Не молчите!» — приказал. Игорь назвал свою фамилию, имя. И отчество. Веселье голос тут же утратил. «Мой номер забудь. Его для тебя не существует». П-папаша… Ненавижу, когда бросают детей!

 

— Ты чего? — Игорь, заметив мой взгляд, поднял голову от тарелки. Волосы у него уже просохли и стояли щёткой, лицо от горячего острого супа покраснело.

— Ничего. Ешь давай, ешь.

Мужику всегда надо сначала поесть. Даже баба Яга — и та сперва накормит-напоит, а уж потом вываливает плохие новости. Мне до бабы Яги далеко, но я всё-таки стараюсь взять её за образец.

 

С потолка внезапно спустился на нитке паук. Завис прямо над столом. Я метнулась к форточке.

— Иииии-гоорь! Лови его, лови!

— Хочешь на мороз бедного паучка? — Игорь облизнул ложку. — Пусть живёт с нами. Назовём его — Иннокентий...

— Выкинь его, выкинь! Я не хочу оставаться тут с ним одна!

Ой.

— В смысле — одна?

Он выпрямился, скрипнула табуретка.

Забыв про паука, я принялась торопливо наговаривать: мол, Марк в отпуске, я вместо него, отвечаю за выпуск газеты, а к нам тут губернатор с визитом, и надо его встречу с мэром не пропустить, так что к маме завтра один поезжай, да ты ешь, ешь, я тебе добавки сейчас…

Однако Игорь есть не стал.

— Значит, ты уже за меня всё решила. Хорошо. Уеду. Могу даже сегодня уехать, зачем ждать. Тебе ведь твой Марк, мэр — кто ещё? — губернатор! В общем, левые мужики дороже, я так понимаю?

 

Через полчаса я осталась в пустой квартире.

То есть, не в пустой. Где-то притаился Иннокентий.

 

***

Это просто слишком долгая зима, вот и всё. Слишком много холода и темноты. Неизбежно они просачиваются внутрь, через, конечно же, проницаемую границу.

Небо с утра обложено тяжёлыми облаками, и на душе тоже тягостно, смутно. В кафе Дворца культуры — никого, верхний свет не включили. И хорошо — нечего Фоминой любоваться моими красными глазами и опухшим носом.

Когда она вошла — высокая, рыжая, в сине-зелёном платье — мне аж неловко стало за собственные джинсы-трубы, в которых, по выражению Игоря, «семеро умерло».

— Римма Васильевна, вы просто королева!

Она пожала плечами.

— Что ещё остаётся, когда тебе шестьдесят?

Жужжала кофемашина, полутёмный зал наполнялся горьковатым запахом. К кофе мы с Фоминой взяли венских вафель с сёмгой — а он пусть там жрёт свои очпочмаки! — рядом с тарелкой я положила диктофон.

— Конечно, со мной сложно, — говорит Фомина, — у меня — характер. За кулисами я порву всех: и что тихо сказал, и что не вовремя вышел, и что не держит паузу! Я тебе так скажу, Анюта. Самое главное в жизни — найти дело. Найти дело, которое для тебя — страсть. Если это получилось, то вообще всё будет получаться. Потому что такое дело заменяет всё, лечит от всего — пусть предательство, боль, пусть проблемы какие-то! Но когда спектакль выпущен, наступает минута… Вы, Анюточка, наверное, по утрам коньяк не пьёте? Ну а я… Петенька!

Появился официант с умным лицом и бокалом на блюдце.

— Ужасная минута! — Фомина выпила и поморщилась. — Труд закончен — и всё, ничего нет. Жить не хочется. Начинают одолевать болезни, капризы, неудобства всякие… Пока новая выдумка не придёт.

 

По дороге в редакцию я думала о том, что и у меня своя ужасная минута есть — когда показываешь текст человеку, про кого он написан. Он ведь жил-жил: собаку на прививки водил, покупал обручальные кольца, не мог придумать, что подарить другу на день рождения… А ты про него — полторы страницы. Зато как здорово, если он, прочитав, скажет: да, это про меня!

 

— Нет, это не совсем про меня, — Звягин смотрит поверх распечатки, глаза у него бледно-голубые. — Вот сами послушайте...

И начинает бубнить, глядя в текст:

— «Из теории управления известно, что любое решение, связанное с инновацией, имеет риски, которые невозможно предсказать. Следовательно, фактор контроля — это кажущийся фактор: на самом деле человек не контролирует практически ничего», — он отложил лист. — Я ведь говорил не совсем про это. Я говорил, что спонтанные решения тоже заслуживают доверия. Когда ты взвешиваешь, обдумываешь, ты строишь модель реальности, а модель всегда упрощает. А вот если что-то приходит в голову внезапно — значит, сама реальность в тебе отозвалась... В общем, надо ещё поработать. Такой текст, по-моему, рано публиковать.

Рано публиковать! А что я в номер поставлю?

Желудок сжался, перед глазами заплясали острые блики.

 

В пятом классе меня сунули в команду по плаванию. Не то чтобы я хорошо плавала, но остальные плавали ещё хуже. И вот мы в бассейне — соревнуемся с командами других пятых классов. Солнце лупит в громадные окна, от воды пахнет хлоркой.

Это была эстафета: проплыл по дорожке, коснулся бортика — прыгает следующий. Я бухнулась в воду, рванула вперёд — никого рядом, я лучшая! Но в пяти метрах от финиша кончились силы. Не могу плыть — и всё. Уцепилась за жёсткий ребристый канат, повисла. Мимо в блеске брызг проносятся и финишируют соперники. На бортике подпрыгивает товарищ по команде в красных трусиках. Слепит расплавленное в воде солнце. Вопят болельщики. Что-то кричит в мегафон судья…

— Надо было ползти по этому канату! — отец сказал.

— Утонуть надо было.

Когда с тобой никто в классе не разговаривает, ты и правда думаешь: ничего хуже в твоей жизни уже не случится.

 

Послав Звягина ко всем чертям («Хорошо, Евгений Нилович, мы не будем это печатать»), я села к компьютеру. У меня было три часа до отправки газеты в типографию и запись разговора с Фоминой.

 

***

Марк гонял пепелац туда и сюда, скрипел, бряцал, на меня не смотрел. На его лысине, коричнево-лаковой от египетского солнца, горел электрический блик.

— Я вроде справилась? — осторожно спросила я.

Провозилась, конечно, до ночи — уговорила типографию подождать. Хорошо хоть Фомина согласовала текст, не моргнув глазом. Возможно потому, что мы опять встретились в кафе, где всё ещё был на смене умный Петенька…

— Аня, — Марк упорно глядел в сторону, — Аня, а как это вышло, вот то, что у тебя на первой полосе?

На первой полосе был плановый материал, в меру занудный: «визит главы области», «ответственные решения в средних эшелонах власти», «социальная политика региона»…

— Ты же сам, — начала я, чувствуя, что кто-то заменил мне сердце холодным пакетом молока, и он жидко шевелится в груди, — сам же ты просил не пропустить встречу мэра и губернатора?

— Я же не просил тебя издеваться над ними!

Я схватила газету. Передовицу украшал большой снимок: мэр наш Сергей Петрович Малышев и губернатор, сияя выученными улыбками, пожимали друг другу руки. Заголовок над снимком гласил: «Алкоголизм — наша общая проблема».

 

— Ну и что тут такого?

Игорь вернулся из Башкирии взбудораженный, оживлённый, с новеньким казаном. Заявил, что сейчас накормит меня пловом, а когда обнаружилось, что в доме нет риса, как-то неожиданно легко согласился вместо плова готовить гуляш. Я начала мыть картошку, но он оттеснил меня от раковины:

— Пусти, я сам. Ты, когда чистишь, половину срезаешь с кожурой…

Чистить картошку меня учил отец — маме-то было некогда: миллион студентов, и каждому вправь мозги.

— На, лук порежь, — Игорь протягивает мне луковицу. — И не переживай ты насчёт этого заголовка! Недосмотры у всех бывают. Тем более Петрович — реально алкаш. Помнишь, в каком виде он вышел народ с Новым годом поздравлять?

— В чём и дело! — я начала шинковать лук. — Осенью выборы. Он может подумать, что это не просто недосмотр.

— Ну и что он тебе сделает? Уволит? Так я давно говорю, бросай ты эту свою редакцию. Домом, наконец, займёшься! Вон какая пылища на холодильнике.

Чёртов лук. Как же он глаза щиплет…

 

Игорь взглянул на меня, бросил недочищенную картофелину в раковину, шагнул, взял за плечи мокрыми руками, притиснул к груди.

— Ну, перестань! Анька! Всё будет хорошо, слышишь?

Я шмыгаю носом.

— Пойдём уток кормить, — говорит он внезапно. — Давай, давай, одевайся, гуляш подождёт. Батон-то дома есть, я надеюсь? Бери его и пошли.

 

Есть такие растения — как их? Высокие, с человека; белые цветы зонтиками, резные листья. У нас они растут на берегах Пышмы в том месте, где зимуют утки. Голые стебли торчат из-под снега, на высохших зонтиках — маленькие сугробы. Я прикрываю нос варежкой: может, от влажности, мороз тут кажется сильнее. Вода в реке чёрная, от неё поднимается пар, и солнце, которое уже садится, окрашивает его в оранжевый цвет. А уток нет. Улетели?

— Куда они улетят? Плавают где-то. Давай подождём, — Игорь отламывает кусок от батона, жуёт.

 

Мы познакомились в гостях у Галки Ошевой. Пили горячий несладкий чай — у Галошевой вечно сахара нет в доме, — вспоминали разные нелепости из жизни редакции. «Весело с вами, девушки!» — говорил Игорь. И улыбался. Лицо у него… Оно суровое, скорее. Да некрасивое, прямо скажем. Отец говорит: морда ящиком. Но вот улыбнётся — и всё, хочется с ним на край света пойти.

Очень скоро стало ясно: подавить желание ляпнуть Игорю, что я хочу с ним на край света, не удастся — оно само как-нибудь ляпнется. Вскочив, я заявила, что мне пора, и унеслась в прихожую.

Унеслась в прихожую, начала одеваться. Они вышли проводить. Я влезла в пальто — чёрное, драповое, до сих пор ношу, кстати, — сунула руку в карман за перчатками, но перчаток там не оказалось, а оказалось там что-то гладкое и прохладное, как будто южный камешек, обточенный морем.

Игорь смотрел на меня с непонятным выражением. Галошева тоже.

— Аня, может, ты лучше своё пальто наденешь?

Вот тут боженька взял за несуществующую шкирку моё витавшее где попало сознание и всунул обратно в бренное тело, которое стояло, приуныв и свесив руки в длинных, ниже кончиков пальцев, рукавах чужого пальто.

— Это моё, — сказал Игорь. — Давай я тебя провожу, что ли, Аня.

Мы вышли из подъезда, и нас подхватил сентябрь. В том году он пришёл незаметно, почти не потревожив летнего тепла. Тополя, конечно,  вовсю облетали, зато шиповник зацвёл второй раз, и аптечная ромашка ещё достаивала своё. Только по вечерам холодало.

Мы шли через парк, вспарывая ногами кучи тополиных листьев, а в небе — уже потом я узнала, что так выглядит лунное затмение — в небе висел удивительный месяц: отчётливо было видно, что это освещённый бок шара. И сам шар можно было разглядеть тоже, он выделялся на фоне неба. Явный шар, небесное тело!

 

— А ты помнишь, — Игоря спрашиваю, — как мы с тобой познакомились?

Он дожёвывает кусок.

— Конечно. Я тебя из гостей провожать пошёл. Подумал: заблудится ведь ещё, рохля!

Делаю зверское лицо, толкаю его в сугроб — падая, он успевает схватить меня за руку, и мы долго возимся в снегу, словно годовалые бестолковые собаки хаски.

 

В конце февраля морозы стали перемежаться оттепелями, так что яблоня возле редакции обросла сосульками. Они блестели в свете фонаря и слегка покачивались от ветра, задевали друг друга. Может быть, даже звенели — мне через окно было не слышно. 

— Марк… А что, Петрович сильно злился? — спросила я, глядя на яблоню.

— Сильно. Но я всё равно его убедил, что ты не вредитель и не подкуплена конкурентами, а просто дура.

— Ты лучший! — я отвернулась от окна, подскочила к Марку, зацепившись в полутьме за край стола, и смачно чмокнула в щеку. При этом чуть не свалилась к нему на колени: бокал-то опять был уже пустой.

— Э, э! Держите себя в руках, девушка!

 

Стихийный праздник начался с того, что хотелось есть, а сходить и поесть было некогда — как всегда в день сдачи газеты. Марк достал кошелёк, попросил нашего фотографа и верстальщика Валеру:

— Сгоняй до Сахила, возьми шашлыка, ладно? А я пока — в мэрию.

И он уехал в мэрию, а Валера сходил ещё и за вином, потому что есть вещи неправильные, и есть вещи некрасивые, а мясо без красного сухого вина — это и не правильно, и не красиво. А потом он вернулся, Марк, да с чудесной новостью, и я уже сама полетела в магазин...

— Ну: за то, что наша Анька всё ещё с нами!

А потом мы разговорились.

 

Разговориться — это как разгуляться: стихия. Мысли врезаются друг в друга, аж звон стоит. Сохранилось в памяти, как я кричу о том, что такое любимое дело. Когда человек лишён возможности заниматься любимым делом, — кричу я уже не вспомнить какими словами, — он болеет, вырождается и вообще исчезает с лица земли: от него отворачиваются бог и природа.

— Не-ет! — говорит Марк. — Дело ни в коем случае не ценно само по себе. Оно нужно... молчи! Сейчас скажу, для чего оно нужно…

— А я знаю! — говорю я.

— Дело, — говорит кто-то из нас, — это способ общения человека с миром.

Откуда мне было знать, что Игорь подменился со смены? Что решил сводить меня на спектакль Фоминой, что купил билеты? Спектакль начинался в девять, и если бы я пришла домой хотя бы к восьми…

В одиннадцать он пришёл сам. Прямо в редакцию. Выражение его лица я различала смутно.

— Алкоголизм, — важно сказала я любимому мужу, — это наша общая проблема!

 

 

2.

Утром, проводив его на работу, я завариваю кофе. Беру молотый и заливаю кипятком. Потом иду в ванную, включаю душ, открываю шампунь. Зажмурив глаза — а едкая пена всё равно в них попадает, — превращаю волосы в белую шапку. Становлюсь под рожок, под горячие струи. А когда отдёргиваю занавеску и протягиваю руку за полотенцем, из-под ванны выплывают, покачиваясь, мои шлёпанцы.

И так каждый день. Лезут, ломятся в жизнь какие-то бытовые неурядицы, одолевают проблемы, возникают странные капризы.

Вдруг настигло желание купить ковёр. Действительно. Ведь всё нормально, всё хорошо у меня. Прекрасно просто! Только ковра не хватает. 

 

— Давайте вызову вам такси, — говорит продавщица, прислонив к стене увесистый плотный рулон, в двух местах обвязанный верёвочкой. При виде него водитель, подавив вздох, идёт открывать багажник.

Мы едем мимо Дворца культуры, перед которым громоздятся невесть откуда взявшиеся вагоны, машины, огромные щиты. Рука тянется за телефоном: позвонить, узнать! — ещё успею дать новость в газету… Рефлекс.

— Скажите, — смотрю на водителя, — вам когда-нибудь приходилось отказываться от чего-то, что вам правда нравилось делать?

 

Игорь о ковре ничего не сказал. Он теперь вообще старается со мной не спорить и от ссор, на которые я то и дело нарываюсь, уклоняется. Водит в кино, в кафе; на Восьмое марта потащил к себе на корпоратив — жалкое подобие наших праздников в редакции! — а сейчас, игнорируя тему дорогой и ненужной покупки, командует:

— Анька! Собирайся. К нам зоопарк приехал. На площади перед ДК — видела, может?

 

Площадь заполнял густой тоскливый запах зверинца.

Клетки стояли  рядами. В одной спал лев, бессильно свесив лапы сквозь прутья. По другой кругами бегал волк. Внутри было тесно, круги от этого выходили мелкие — волк как бы пытался поймать собственный хвост. Верблюд осторожно брал губами с протянутых ладошек крошки поп-корна. Я попыталась представить его в песках — палит солнце, тут и там распластались вараны, а он идёт себе мерным шагом, и слегка покачиваются горбы...

Хмурый мужик, непрерывно куря, мотался туда-сюда, таская за собой осёдланного пони. Кататься на нём никто не хотел.

Игорь протянул мне мороженое.

— Я знаю, чего ты киснешь: торчишь всё время дома одна. Взяла бы да Галке Ошевой позвонила! Она ведь тоже, как я понимаю, домохозяйка?

Налетел низкорослый ветер, завертелся под ногами, волоча окурки, обёртки, смятые синие билетики — маленькие и жалкие, как обрывки планов на жизнь. Мороженое противно скрипело на зубах, в нём попадались острые льдинки.

 

***

Апрель приходит неожиданно яркий и солнечный.

На Таховском бульваре греются голуби и старушки; на рассохшиеся спинки скамеек пенной массой наваливается сирень. И мы с Галошевой тащимся: она с фотокамерой, я с двумя пакетами из магазина.

— Хочется, — Галошева говорит, — каких-то перемен в жизни.

Отбегает в сторону и, присев, направляет на меня объектив.

— Как-то всё устоялось, понимаешь, — говорит из-за камеры. — Морду сделай попроще. Такой вид, будто ты кого-то убила, расчленила и теперь в пакетах тащишь на мусорку… Раньше думала: вот, отучусь в институте. Потом: вот, на работу устроюсь! Потом: вот, замуж выйду, вот, разведусь, вот, снова выйду. А теперь вроде и ждать нечего.

Я пожала плечами. Вернее, сделала вид, что пожала: руки оттягивали пакеты. 

— А, ладно! — утешилась Галошева. — В конце концов, мы ещё не старые. Вся жизнь впереди!

Жизнь была впереди, конечно. Простиралась, как Таховский бульвар. И я шла к своему тридцати-, а потом сорока-, а потом семидесятилетию, волоча пакеты с картошкой, мороженой курицей и пельменями.

Иногда звонил отец. Говорил: «Привет, тунеядец! Что делаешь? Суп варишь? Ну-ну». А один раз спросил прямо: «Я так и не понял: почему ты всё-таки уволилась из редакции?»

Эх, папа…

 

— Анька, ты с ума сошла! — сказал Марк. — Я это не подпишу, убери немедленно. Всё понимаю, трудности в семье, — при слове «трудности» я отвела глаза, было невыносимо стыдно за тот скандал, который устроил Игорь, за то, что он мне — при Марке! — наговорил. — Но ведь это пройдёт, он у тебя успокоится.

Я смотрела в пол, на то место, где ползала на коленях, собирая осколки диктофона. Молчала. Что тут было говорить.