Доктор А. в Доме Движущихся

О́ктре Я́рлоу вышел на залитый солнечным светом перрон Главного Вокзала города Т., когда его часы показывали ровно без четверти двенадцать дня. Вчера (или три дня, или три вечности назад?) он вошёл в свой отполированно-чёрный вагон (вагоны здесь не имеют цифровой нумерации (дословно cýpřel héuwet — цифровых имён) и различаются по цветам, поэтому поезд ещё называют радугой), когда его часы показывали без четверти двенадцать ночи. За всё время пути минутная стрелка ни сдвинулась ни на шаг, хотя секундная исправно нарезала круги. Что мог вспомнить Октре Ярлоу о своём путешествии сквозь пустоту? Что долго не мог найти своё место номер 26, потому что двадцать шесть здесь — дваждытринадцать, а это число обозначается двумя параллельными вертикальными чертами, справа от каждой из которых три точки располагаются друг над другом.

Что напротив сидела молодая девушка по имени О́дари (и почему он не спросил её фамилии?). Что проводник, больше похожий на официанта, принёс на зеркальном блюде прозрачный кувшин с голубоватой жидкостью — для снов. Сразу ли Октре Ярлоу уснул? Нет. Он порывался выйти из вагона немедленно, потому что ему казалось, что вагон стоит на месте, что всё происходящее — чья-то шутка. В тот момент он уже забыл, как и почему согласился ехать вместо профессора Ква́нца, как собирал в спешке вещи, выхватывал фотографии из альбома, брал всё, что попадалось под руку, — и тут же возвращал на место, как они ехали по ночному городу, как танцевали за окном витрины и светофоры. Он ощупывал то место, где прежде была дверь, сквозь которую он вошёл, но двери не было. «Будет время — будут двери. — Сказали ему, — Если бы Вы сейчас смогли выйти, то вряд ли кто-нибудь, кроме Вас, смог бы узнать, что с Вами стало. У пустоты нет дна. Вы что же, хотите вечно падать сквозь пустоту?».

Одари читала вслух легенду о расколовшемся праострове, о языке, который прежде был сердцем, замурованным в скале, о море, сотканном из разноцветных родников, возникших в том месте, где разбитое сердце языка (tóus-kóru) соприкоснулось с каменностью (di surívsen). Потом Октре Ярлоу уснул, и ему снились высокие дома, у которых лестницы были снаружи, по ним шли люди — и пели, беззвучно, как рыбы. Снился песчаный город И́ффен с переливающимися рубинами на воротах, и вокруг бушевало пёстрое море. Снилось, что он едет в открытом трамвае — yantáre («экскурсионный»), перебирает в кармане гро́ссулы (мелкие монетки, похожие на крыжовник) и что-то пишет в своём блокноте, и ему казалось, что он уже проснулся. Снилась фиолетовая ворочающаяся на блюде рыба, обложенная луковыми и лимонными кольцами, которую он съел и долго потом разглядывал косточки. И много ещё снилось того, о чём он навсегда не помнит.

Когда он проснулся, Одари уже не было. По вагону шёл молодой человек в фиолетовом кашне и читал грустные стихи. Октре Ярлоу поспешил выйти. Теперь он направлялся в гостиницу «Kóenlyez Sívyerol» — «Дом Движущихся». Это высокое мозаичное здание, меняющее комбинацию цветов в зависимости от набора постояльцев.

На первом этаже Октре Ярлоу встретила приятная дама в фиолетовом костюме. Она выдала ему ключ от его комнаты со словами: «Шестой этаж, вторая дверь от окна, прямо напротив лифта». Лифт выглядел устрашающе. Это был сетчатый вертикальный тоннель цилиндрической формы с кабиной, похожей на клетку для птиц. Двигаясь по тоннелю, она издавала тяжёлые низкие скрипы и грохотала подобно трамваю. Октре Ярлоу поднялся на шестой этаж по лестнице. Пол был покрыт тонкими коврами, напротив входа было огромное окно от пола до потолка, затянутое молочно-белым туманом. Вдоль стен цвели рябины, липы и каштаны. Откуда-то пахло жасмином. Коридор оказался кольцеобразным, на дверях не было ни номеров, ни табличек. И нигде не было лифта. Октре Ярлоу решил вернуться к лестнице, но теперь не мог найти ведущую к лестнице дверь. Стены, он вдруг заметил, из небесно-голубых становились медленно бледно-розовыми. Октре заглянул в одну из комнат и увидел очень худого седого человека, ещё довольно молодого, который ел оливки и вафельный хлеб перед зеркалом. На столе стояла нетронутая чашечка кофию, лежал на тарелочке миндаль. Человек вдруг сказал: «У обрыва всегда растут ивы, полоскают волосы в пустоте — чтобы те, кто падает сквозь пустоту, могли ухватиться за них — и спастись. Но это бывает редко...» Сказал — и нырнул в отражение.

Октре Ярлоу бродил по коридору с четверть часа, не решаясь заглянуть ещё в какую-нибудь комнату. Действительно ли тот человек нырнул в зеркало? Или ему показалось? Хотелось есть и лечь. Он постучал наугад в первую оказавшуюся рядом дверь, на пороге возник смуглый человек в тюбетейке и пёстром халате.

— Ankař... (Простите...) Poen ametnu epein vollye de kabí-elevatero... (Скажите, прошу, где лифт...) — От волнения Октре Ярлоу с трудом подбирал слова. Оказалось, что он знает язык не так хорошо, как он думал.

— Лифт? Вам нужен лифт? У меня есть лифт... Пойдёмте, я Вас провожу.

Октре Ярлоу, ничего не понимая, шёл сквозь анфиладу окутанных пряным дымом комнат, он потерял счёт времени. Перед ним распахнулась тяжёлая железная дверь лифта, лифт был похож на бак, пахло сыростью.

— А разве это не шестой этаж? Вы не поняли, мне нужен не сам лифт, а дверь напротив него... в мою комнату...

Но Октре Ярлоу оказался в лифте. Он не понимал, куда он едет. Сначала кабина была статична, потом вдруг с грохотом поехала вверх — как трамвай по рельсам, со скрежетом повернула вправо, потом вниз и влево, потом снова вправо, и Октре Ярлоу перестал считать повороты, здесь не было времени, был только нескончаемый путь сквозь пространство, и когда кабина наконец остановилась и дверь открылась, Октре Ярлоу ощутил себя усталым и постаревшим. Он вышел на широкую улицу, блестели витрины, звенели чашки, стучали каблуки по мрамору.

— Какой это этаж? Двенадцатый?

Октре Ярлоу ещё долго бродил по улицам, садился то в один лифт, то в другой, оказывался то в цветущем саду, то в концертном зале, спрашивал, как ему добраться до шестого этажа гостиницы — и не понимал ответов... Ему советовали доехать до двадцать четвёртого, перейти по галерее в соседнее крыло, пересесть в другой лифт, проехать семь этажей вниз, пройти по коридору... На полпути Октре Ярлоу забывал, что ему дальше следует делать — и всё приходилось начинать с начала. Наконец один из коридоров привёл его на широкую каменную площадку, где под открытым небом стояли длинные столы с угощениями. Октре Ярлоу взял немного абрикосов, горсть миндаля и кружку пива — и принялся с жадностью поглощать всё это, присев на каменный бортик пересохшего фонтана, когда возле него — и откуда он вдруг взялся? — оказался плотный старичок с пышной белой бородой, назвавшийся сторожем. Он пил пиво сразу из двух кружек и с увлечением рассказывал о том, как в молодости ему приходилось охранять по ночам Институт Времени — огромное вечногудящее каменное здание с маленькими окнами, где на первом этаже — он слышал — есть комнатка, неприметная такая кладовочка, откуда можно управлять временем — и даже всё это здание вместе со всеми и со всем, что в нём, заставить развоплотиться в миг — такая у него конструкция. Октре Ярлоу с интересом слушал, и пиво в его кружке почему-то не кончалось. Потом сторож вёл его вниз по высокой мраморной лестнице с оказавшегося вторым этажа на первый, к главному входу.

— Вам ведь сказали, что Ваша комната на шестом этаже напротив лифта. Это значит, что добраться до неё можно только на лифте... — Вздыхала высокая узколицая работница гостиницы, провожая измотанного и не вполне трезвого постояльца к лифту. — Зачем же Вы пошли по лестнице? Лестницы идут совсем другими путями...

Простая крашеная зелёным деревянная дверь на шестом этаже напротив лифта показалась невообразимо родной. Октре Ярлоу вошёл в комнату и тут же повалился без сил на пёстрый спальный ковёр, не закрыв за собой дверь и оставив с обратной стороны ключ. В ближайший отрезок вечности эту комнату он будет называть своим домом.

(продолжение следует)