ЖИЛ-БЫЛ ВОР. ЧАСТЬ 4 (окончание)

...Федор Андреевич Ведин вдруг подхватился из кресла и принялся мерять шагами свой роскошный столичный кабинет, «бить тусовку», как выразился бы Колыма. Дав десятка два кругов вдоль стен, он нажал кнопку вызова секретарши:

— Аллочка, будь любезна, машину с ребятками к подъезду. На три дня я пропал: ушел в туман, моль съела, в общем, придумай что-нибудь, ты же умница... — скороговоркой выпалил он.

Почти двадцать пять лет минуло с того июньского утра, когда папа Слава собирал алкоголиков на так называемое лечение в ЛТП. Канули уже в нети и сами эти концлагеря, отличавшиеся от исправительных колоний тем, что там можно было обращаться к надзирателям с приставкой «товарищ», как на воле, а не «гражданин», как на зонах. Да еще кормежка было не на 14 рублей 50 копеек в месяц, а на целую тридцатку. Повесился Витя Капрал; сожгли в котельной записного стукача Леву Политуру его же собутыльники; утонул в навозной жиже на скотном дворе в своей деревне Пусто-Один, безобидный и тихий мужичок; помер, захлебнувшись собственной блевотиной, столяр-краснодеревщик Васька Гнида. В родном городке Федора остался один Колыма, которого к семидесяти его годам не брали ни застарелый тюремный туберкулез, ни милицейские кованые ботинки, регулярно охаживавшие рецидивиста по ребрам просто так для профилактики, ни кровавые алкогольные разборки.

И вот спонтанно, ни с того, в общем-то, ни с сего восхотелось генеральному директору одного из крупнейших российских книжных издательств, известному писателю Федору Андреевичу Ведину посетить родные места, пообщаться со своим лучшим другом, старым вором Валеркой Колымой. С позапрошлого ведь лета шпана костлявая не подавал о себе весточки. Видно, в лоскуты спился.

Тогда, в 1977 году, Колыма, в отличие от других осужденных на принудительное лечение и от самого Федора, вовсе не был хроническим алкоголиком. Его замели, как говорится, «до кучи», дабы не портил своей бандитской рожей социалистическую действительность районного центра, претендующего на звание города высокой культуры и быта.

Спиваться Колыма начал уже во время разгула перестройки, когда милиция от растерянности стала на какой-то момент доброй и вежливой, а народ пугливо, с оглядкой и замиранием сердца принялся потихоньку осваивать рухнувшую на него демократию. Именно тогда Валерка понял: пришло его время. Как захотел понять, так и понял, безо всяких там «воспитательных мер принудительного характера» и прочих отеческих наставлений дубинкой по почкам. Понял и напрочь «завязал» с криминалом, набравшим, кстати дотоле невиданные и немыслимые обороты. Но это был уже не его криминал. В такой вот криминал, «без понятий», оголтелый и дикий он, профессиональный вор, абсолютно не вписывался.

В девяностом году Колыма прибился к семидесятишестилетней вдове Антонине Мартыновне, имевшей собственный домик и огромный сад с двумя теплицами и внушительной плантацией клубники. Вдова оказалась дюже охочей до любви, несмотря на свои преклонные годы. Федор, выпустивший к тому времени уже три собственных книги и перебравшийся в Москву, ни в жизнь бы не поверил, какие страсти могут бушевать в душе старушки Антонины Мартыновны, коли бы сам не убедился в этом, наезжая к другу в поисках сюжетов, да и просто ради отдохновения.

Колыма продолжал чудить по жизни напропалую, как привык с малолетства. Трудовая книжка у него имелась, но рабочего стажа за пятьдесят восемь лет существования Валерки на земле набиралось ровно семь месяцев и четыре дня. Он и сам любил повторять о себе: «Эти люди работать не будут, они солнце балдою зовут...» В саду и огороде Антонины Мартыновны, правда, ковырялся. Но это так, для души. В основном же таскал на рынок и по знакомым поспевшую раннюю клубнику, огурчики-помидорчики, прочую зелень. Яблок не продавал: этого добра у горожан водилось и у самих выше крыши. Сплошь и рядом бывало: не уследит Мартыновна, не упасет момент — Колымы и след простыл!. Уж она его и бутылочкой завлекала и одежку-обувку ему модную покупала, и сигаретки дорогие и консервы всякие, колбаску, грудинку копчененькую (сама готовить почти ни хрена не умела). Но все не впрок. В городе знали: летит Мартыновна — рубаха пузырем — по центральной улице имени основоположника научного коммунизма, — значит Колыма в загуле, значит, опять упер из дому дары сада-огорода на стартовую раскрутку. Дело-то известное: пьющему мужику только разговеться стаканчиком-другим, а там, как говорится, само пойдет. И дружки вмиг сыщутся, и подружки — и гуляй асоциальный элемент!

Антонина Мартыновна назубок знала все схоронки Колымы, все места, где кучковались местные алкоголики. Милиция могла бы запросто у нее консультироваться... Знала любвеобильная старушка и всех наперечет «синеглазок», то бишь, дамочек, пардон, нетрадиционного поведения, к которым предположительно мог наведываться ненаглядный Колыма. Дамочки, кстати сказать, как огня боялись бабульку Тоньку и, коли не бывали до безобразия пьяными, когда и море по колено, и ураган по фигу, старались выпроводить Валерку побыстрей, от греха подальше, ибо дралась бабка Антонина в приступе ревности очень больно и славила при том соперницу благим матом на весь городок. Колыма на вопросы Федора о причинах сексуальной ненасытности Антонины Мартыновны отвечал коротко: «Оттаяла кошелка». Кто знает, может и так. С юности и до пенсии Мартыновна проработала на Крайнем Севере. Видать, там и заморозилась, сохранив тем самым свое либидо. Каких только чудес на белом свете не случается...

Федора Антонина Мартыновна уважала и безмерно гордилась тем, что такой знаменитый человек водит дружбу с ее горячо и нежно любимым Валентином Николаевичем и с ней самой. (По паспорту Колыма прозывался Валентином, но терпеть не мог это имя, говорил: бабье оно).

Жил Федоров друг легко, не признавая никаких условностей, правил, инструкций, накрепко вбитых фундаментальной коммунистической пропагандой и советскими, как теперь говорят, силовыми структурами в головы рядовых граждан. Единственный закон, которому, даже уйдя на покой, он неукоснительно следовал — это старые воровские понятия. Не самый, кстати, плохой закон в сравнении с вурдалачьими законами страны «развитого и победившего социализма».

Это ведь именно благодаря Валерке Федор стал нынче тем, кто он есть: человеком, вхожим в самые высокие правительственные кабинеты и писателем, чьи книги издаются на трех десятках языков планеты. Год, проведенный в ЛТП, Валеркино покровительство и его авторитет среди спецконтингента позволили Федору еще за колючей проволокой начать писать роман, принесший впоследствии Ведину почти всемирную славу. Роман о жизни ненужных людей, не совершивших никакого преступления, однако упрятанных фактически в тюрьму, так и назывался: «Спецконтингент». Тема оказалась выигрышной, ибо вся неисчислимая рать Союза писателей СССР так и не удосужилась подступиться к ней. Скромничали корифеи, лауреаты, «инженеры человеческих душ», боялись, что по шапке дадут и из Переделкина выпрут.

Телохранитель Федора Андреевича Витюша, как две капли воды похожий на Шварценеггера, и шофер Василий Алексеевич, бывший капитан спецназа, тоже были довольны поездкой. Они любили послушать Колыму, пополнить словарь воровской «фени», знатоком коей Валерка был отменным, подивиться обычаям и традициям преступного мира, справиться с которым еще ни одна страна на планете Земля не сумела. А что? Сотрудники у Ведина были умными, а умному человеку любое знание может сгодиться.

У беленого известкой кирпичного дома Антонины Мартыновны (любила старушка белый цвет, напоминавший ей о молодости, проведенной на заснеженном Севере) у калитки, прорезанной в трехметровом заборе, тоже белом, скучал, зябко ежась, сержант милиции в грязно-мышиных бриджах, заправленных в высокие шнурованные солдатские ботинки-говноступы и такого же цвета несуразной телогрейке с погонами — новой форме постсоветского образца. «Опять Колыма чего-то натворил». — подумал Федор Андреевич, выбираясь из своего роскошного броневика «Мерседес Г 500 Гуард». На сержанта крутая тачка, видимо, не произвела должного впечатления, так же, как и ее хозяин, одетый в костюм и плащ от Версаче, однако не броский в силу своего невысокого роста и сухощавой фигуры.

— Чего надо? — начальственно прищурился милиционер и тут же осекся, вперив взгляд в возникшего перед ним гороподобного Витюшу в распахнутой куртке, из-под которой выглядывала кожаная наплечная кобура с торчащей из нее рифленой рукояткой «стечкина».

Витюша легонько оттер грозного стража от калитки, не удостоив его ответом, и пропустил вперед Федора Андреевича, но на крыльцо в три приступочки он поднялся первым, открыл дверь, на удивление, при его-то могучей комплекции, неслышно прошел в летнюю кухню, замер, прислушиваясь, у другой двери, ведущей в любимую Федором уютную и теплую горницу, распахнул ее.

Антонина Мартыновна сидела на стареньком продавленном складном диванчике «Пионер». Сидела угнувшись, вжавшись в спинку так, что худенькое ее тельце обрисовывалось, будто на плоском детском рисунке. За столом громоздился известный своей бестолковостью, заплывший жиром Михал Михалыч Здесенко, следователь районной прокуратуры.

Увидев Федора, Мартыновна подхватилась с диванчика, кинулась ему на грудь и разрыдалась:

— Нету больше Валентина, Федечка! Нету, родненький!... Говорят, я его отравила...

— Одна из версий, одна из версий, уважаемый Федор Андреевич, — забубнил смущенно следователь, пытавшийся в свое время привлечь Федора за антисоветскую писанину: — Всего лишь одна из версий...

А правда была такой. Колыма хоронил папу Славу. Жена старшины давно умерла, многочисленные дочки разъехались. Жил старшина одиноко, если не считать бабку Полю, дальнюю родственницу. Она-то и собрала поминки. Колыма, сам выкопавший могилу, с устатку и пережитых волнений быстро захмелел, а когда уходил домой, бабка Поля сунула ему сослепу в карман четвертинку на похмел, в которой вместо самогонки оказалась уксусная эссенция. Вернувшись домой, Колыма решил «догнаться»...

Через полгода, когда усадилась земля на могиле, Василий Алексеевич и Витюша привезли из столицы и установили мраморный памятник с барельефом Валерки и выбитыми под ним словами: «Лунин Валентин Николаевич, друг и человек, который жил сам по себе». И две даты: 6.3.1932 — 6.4.2002.

Так они теперь и покоятся рядышком — старый мент папа Слава и старый вор Колыма.