Сказонька об эйфорически волшебенном горшке [ часть II из III ]
Вместо ответа поп принимается шмонать карлика. Из кармана его штанов вынимает зелёную стеклянную колбу.
– Это трубка волшебная. – говорит поп.
– Это простой бонг. – говорю я.
Во внутреннем кармане куртки обнаруживается нольпятка без этикетки. Тоже зелёная. Отвинтив крышку, батюшка принюхивается, морщится.
– Это ирландский поти́н. Волшебный.
– Это всего лишь самогон.
Размахнувшись, поп залепляет бедолаге пощёчину. Одну, вторую, третью. Намного сильнее, чем нужно, чтобы привести человека в чувства.
– Эта нечисть поти́н вместо воды хлещет. Поэтому вечно сонный.
– Это типичная ярко выраженная нарколепсия.
Неугомонный священник стягивает с карлика мокрую зелёную шапку, а другой рукой хватает его за свалявшиеся в колтуны патлы.
– Шляпа волшебная, с клевером. – трясёт он ей. – На башке с огненными волосами. – дёргает он за них.
– Это обычная шапка-бини на давно немытой, рыжей голове.
Батюшка смотрит на меня так, словно это не он, а я несу какую-то херню.
– Ты совсем тупой? – говорит он. – Это же лепрекон.
– Лилипут. – поправляю я. – Хотя, это тоже не вполне верное слово. Правильнее будет карлик, человек с дварфизмом. А корректней – человек ростом ниже среднего.
Человек этот ворочается, будто мои слова показались ему ростофобными. Батюшка тем временем шустро снимает со своей шеи наперсный крест и цепочкой обматывает ему запястья. На ноги кладёт Библию. Обычную, без тайника. В раскрытом виде водружает её на сведённые вместе голени карлика.
Глаза у того открываются медленно, и мгновенно лезут из орбит. Всё его маленькое тело замерло. Будто не запястья цепочкой обёрнуты, а туловище полностью заковано в цепи. Словно вместо книжки на ногах лежит гранитная надгробная плита. Его как парализовало ниже шеи.
Только голова подвижна.
И она, башка его, то крутится по сторонам, да так, что щёки об дёсны шлёпают, то мотается маятником от плеча к плечу. То принимается долбать затылком об пол, как дятел под спидами. Все головные выкрутасы амплитудные, быстрые и хаотичные.
Крутится-бьётся-мотается.
Бьётся-мотается-крутится.
Мотается-крутится-бьётся.
У меня аж в глазах рябит.
Это напоминает игрушку-болванчика с приборной панели авто. Такой обдолбанный, одержимый болванчик.
Бьётся-мотается-крутится.
Сквозь стук и скрежет зубов изо рта:
– Нар… Нар… Нар… Нар… Нар… – с брызгами слюны и хлопьями пены – Наружу…
Замерев на мгновение, он выдаёт:
– Мне же здесь пиздааааа… – и вырубается. Без храпака на сей раз. А батюшка, этот экзорцист недоделанный, смотрит на меня с таким видом, типа: «Ну, теперь что скажешь?»
У мелкого бедолаги страшенная ломка, вот что. Это просто бомжеватый карлик с зависимостью от веществ и алкоголя, страдающий нарколептическими припадками. Что тут ещё сказать?
Но поп уже потерял ко мне интерес. Разглядывая беднягу, он бубнит в бороду, потирая ладони:
– Ну что, нечисть? Расскажешь, где свой клад волшебный запрятал?
Бормочет под нос, щёлкая костяшками:
– А ежели я с пристрастием поспрошаю? А, нечисть?
В глазах у батюшки что-то такое… Вот как у вас, товарищ майор… Не могу правильное слово подобрать.
Тихонько говорю ему:
– Ну, я это… Пойду? А то мне ещё яйца красить.
Уже в дверях оборачиваюсь, и зачем-то добавляю:
– Куриные.
Вот и всё.
Так домой и почапал, товарищ майор.
Товарищ майор говорит:
– Дальше.
– Дальше?
– Дальше.
– Что дальше, товарищ майор?
– Всё.
– Всё?
– Всё.
– Что всё, товарищ май… Ой…
Яркий свет бьёт по глазам, слепит. Зажмуриваюсь, ничего не вижу. Только слышу:
– Дальше. Всё. Рассказывай.
Слышу:
– Так понятно?
Говорю:
– Понятно, товарищ майор.
Свет в лицо пропадает. Абажур настольной лампы наклоняется вниз – в стол, за который меня усадили. По ту сторону дядька в гражданском. На самом деле, я в душе не чаю, какое у него звание, ведь корочку он не предъявлял. Просто мне по фану, как от каждого «товарищ майор» багровеет его рожа, и шевелятся желваки. В остальном он сохраняет полнейшее спокойствие. Говорит:
– Ты вышел из церкви, и?..
– Говорю же, домой пошёл. Помылся, покушал, покака…
Тресь!
От мощного подзатыльника едва не клюю носом в стол. За спиной раздаётся:
– Смешно тебе, комик?
А этого типа́ я называю «младший лейтенант», за что каждый раз рискую отхватить. Он молодой, борзый. В отличие от своего пожилого начальника, эмоции не сдерживает.
Лампа снова светит мне в морду.
Мама, я в телике! В сериальчике про ментов. Младший лейтенант спрашивает:
– Получается, тебя отделал лепрекон?
– Лилипут. – поправляю я. – А корректней – человек ростом ниже среднего… Который применил ко мне физическое насилие.
Меня хоть и выперли из универа, и был он не медицинский, но мозгов хватает понять: обычные люди волдырями от воды не покрываются. Тут и медицинского образования не надо, чтоб сообразить: у карлика какая-то разновидность жуткой аллергии.
Ну, камон! Это же Черноволжская область, детка. Первая в стране по:
а) Онкологическим заболеваниям.
б) Врождённым патологиям.
Здесь каждый второй – мутант. Каждый третий – просто чёрт. Оборотни вот тоже попада…
– Ты чё умничаешь, клоун? – лейтенант Гневливость замахивается для очередной оплеухи, но майор Справедливость перехватывает его за запястье.
– Отставить, Газаев! Мы же парнягу опрашиваем, а не допрашиваем. Он сотрудник, не подозреваемый. Верно, Вань? – майор Подбадривание похлопывает меня по спине. – Сейчас он соберётся с мыслями, и всё нам изложит. Правда, Вань?
В сериальчике про ментов идёт сцена допроса по схеме «хороший коп/плохой коп». Спойлер: они оба плохие.
На столе, помимо лампы, стоит ноутбук. Товарищ майор разворачивает его экраном ко мне, и кликает файл. Видеоролик с камеры наблюдения: в кадре знакомая церковь. Сначала картинка статична, потом появляюсь я. Иду озираюсь, козырёк на глаза, руки в карманы. Такой весь из себя шпиён. Останавливаюсь у дверей, осматриваюсь, вхожу.
Майор жмёт паузу.
– Есть ещё одно видео. Отсюда. – стукает пальцем по церкви на мониторе. – Поверь, я очень хочу тебе помочь. Поэтому, давай твоя версия будет совпадать с тем, что на записи. Лады, Вань?
Никакой камеры в церкви нет. Когда такую тему мутишь, надо палить, а не палиться. Здесь, в отделе полиции, камеры тоже не видать, кстати. Так что хороший коп что-то путает. Говорю ему:
– Точняк! – хлопаю себя по лбу. – Совсем забыл. Батюшка связался со мной в Телеге.
Майор сводит брови.
– В Telegram – поясняю я. – У меня там канал. Детишкам о вреде наркотиков рассказываю. Подписывайтесь, кстати.
– И как? – спрашивает майор. – Внемлют детишки?
– Ну так… – отвечаю.
В комментах в основном пишут, что я:
а) Моралфаг.
б) Душнила.
А напрасно, все мои посты:
а) Полезные.
б) Содержательные.
А ещё:
а) …
– Бэ, блядь! За дебилов нас держишь?
– Спокойно, Газаев. Пускай закончит.
– Да он же глумит над нами! Лечит!
– Газаев! Спокойно, я сказал!
– Всё, я ему щас втащу!
– Газаев, отставить!
Тресь!
Шмяк!
Вспышка! Словно опять лампа в глаза светанула. В этот раз мой нос, таки, встретился со столом. Смачно, с хлюпом. Из ноздрей хлынуло, полило на подбородок. В ухо шёпот плохого мента:
– Скажи спасибо Степансергеичу. Без него я тебя отмудохал бы в мясо.
– Басиба. – гундошу я хорошему менту Степансергеичу, когда тот протягивает мне носовой платок.
– Газаев! На пару слов.
Перешёптываясь, они отходят от стола, где помимо лампы и ноутбука покоится он – драгоценный мой горшок. Уже изрядно ополовиненный. Пока майор выпроваживает за дверь лейтенанта, отсыпаю щепотку в платок, и прижимаю его к расквашенному носу.
Безо всяких протоколов: просто занюхиваю кокс, что есть мочи. Втягиваю его прямо вместе с собственными, кровавыми соплями.
– Сильно болит? – интересуется самый хороший в мире мент, и настоящий Майор Забота Степан Сергеевич. – Ты как вообще, Вань?
Мотаю головой: нет, не сильно. Вообще не болит. Младший лейтенант – он же так, по-дружески. Он тоже хороший коп ¬– с таким рвением работу делает. Два хороших копа. Два отличных копа! Два просто невероятно потрясных копа! И я под их защитой! Под присмотром! Я под опекой таких классных полицейских! И всё у меня в поряде! Всё хорошо! Даже отлично!
Эйфорично.
– Ванюш, – ласково говорит няш-ментяш. – Так что у тебя там… В телеге?
Наконец-то! Интересующийся человек! Небезразличный! Мне б таких подписчиков! А в телеге у меня всё просто. Наркотики – это:
а) Говно.
– Говно – и всё. Так и запишите, товарищ майор.
Со вздохом, и как мне показалось, с тихим рычанием, майор усаживается напротив меня. Уперев локти в стол, он массирует виски. С закрытыми глазами спрашивает:
– С найденными запрещёнными веществами ты что собирался делать?
– Закладку высыпать. Как обычно. – отвечаю я. – А горшок в полицию доставить, естественно. Серьёзный вес-то. Серьёзная улика. Наверняка тут целый наркокартель замешан.
– Это хорошо, это правильно. Это ты молодец, Ваня. – майор складывает пальцы домиком. – А скажи-ка мне вот ещё что. – его глаза уже не закрыты, а прищурены, и смотрят прямо в мои. – Это случайно не ты выискиваешь закладки, а найдя, потрошишь, и демонстративно пускаешь по ветру?
Настоящий Майор Проницательность. В комментариях часто пишут, что меня:
а) Найдут.
б) Прибьют.
Потупив глаза, мямлю:
– Ну это… Как бэ… Типа…
– Ну ты чего, парень? Не тушуйся, слышишь? – говорит майор Доверительность. – Ты хорошее дело делаешь. Нам помогаешь, и обществу. Ты просто молоток, Иван. Ты…
Дверным хлопком плохой невоспитанный коп перебивает хорошего.
– Подышал, Газаев? Остыл? – говорит майор. – Познакомься вот, – указывает на меня. – Минёр, собственной персоной. Народный мститель, между прочим. А ты ему пальцы ломать собрался.
– Сапёр. – поправляю я. – Минёры – это закладчики. Это их так называют. Они минируют, а я разминирую. Обезвреживаю их мелкие взрывные устройства с большим радиусом социального поражения.
Ох! Ну и выдал, мамкин философ. Если мне сегодня не сломают пальцы, надо будет это запостить.
– О-хре-неть! – выпучивает глаза младший лейтенант. – Ты тот самый шкуроход из видосов?
Улыбаюсь во все двадцать восемь. Киваю гривой. Аж раздуваюсь от собственной важности. Так-то не ради хайпа этим занимаюсь, но вынюханный кокс утопил мою скромность в волнах эйфоричного самодовольства.
Да, я Сапёр, детка. Я сознательный гражданин. Я людя́м помогаю. А ещё в детдоме волонтёрю. Да-да-да. Ай эм гуд гай. Я мамина умничка.
А ещё я:
а) Лопух, которым подтёрся старый хитрый мент, подловив на тщеславии.
б) Мясо, из которого молодой борзый мусор скоро сделает отбивную.
– Чё ты лыбишься, клоун? – спрашивает он. – Весело тебе? По приколу наши закладосы шкурить?
– Газаев, молчать! – рявкает майор на лейтенанта, но тот не слышит.
Его уже несёт:
– Степансергеич щас на перекур выйдет, а я тебя на швабру насаживать буду, понял? – посвящает он меня в свои влажные фантазии. – А может, ты только того и ждёшь, а? Ты ж извращуга. Отморозок. Такое с нашим попом сотворить.
Бах! – майор бьёт кулаком по столу.
– Газаев, захлопни пасть, немедленно! Если щас же не заткнёшься, самого́ тебя нашвабрю, нерусь тупорылый!
Бах! – ещё раз, и на столе всё аж подпрыгивает.
Из горшка просыпался порошок. Заморгала настольная лампа и заткнувшийся лейтенант. На ноуте в открытом текстовом файле самопроизвольно набрались рандомные буквы капсом. КАПСОМ у меня в мозгах пульсирует:
а) НАШИ закладосы.
б) НАШ поп.
Оказывается, можно пребывать в эйфории и быть в полной жопе одновременно.
– Вань, давай ближе к делу. – спокойным тоном произносит майор.
Мгновенное вхождение в роль. Даже краснота с лица сошла. Раз! – и передо мной снова добрейший дяденька милиционер. Он говорит:
– Выкладывай Вань, не тяни. А то курить очень хочется.
Передо мной матёрая легавая собачара, которая залётных, вроде меня, душит пачками.
– Да что там особо выкладывать, товарищ майор? – начинаю я.
В субботу вечером батюшка прислал мне голосовуху, типа:
«Здраве будь, сын мой. Всевышний тут одну темку ниспослал. Перетереть надобно. Подтягивайся завтра, после обедни. А как сию весть прослушаешь – удали немедля. И да хранит тебя Бог. Аминь».
Ну конечно он так не говорил, но похоже. И конечно, я попёрся – любопытно же.
Двери храма в этот раз оказались закрыты. На мой стук и ор «Пустите, Христа ради!» открывает настоятель. Ряса до пят, скуфья на голове. Ну вы помните. В руках у него кадило и напрестольный крест.
Напрестольный крест – это богослужебное распятье, которым осеняют прихожан. Длиной с предплечье, и рукояткой у основания. Батюшка держит этот крестище вертикально вверх, чуть на отлёте от себя, словно меч. На кулак другой его руки в несколько оборотов намотаны цепи кадила, которое в таком виде больше напоминает гасило. Про кадило все знают, а гасило (чисто для справки) – это разновидность холодного оружия. Как кистень, только без рукояти.
Да, я:
а) Любознательный.
б) Разносторонний.
в) Душнила.
И как душнила, заявляю: напрестольный крест и кадило применяются для разных Богослужебных обрядов, и вместе не используются. Но священнослужителю видней. С ним лучше не спорить. Вид у него воинственный настолько, что не грех и в крестовый поход отправиться.
– Христос воскрес. – приветствую я его. – Батюшка, вы никак Гроб Господень у неверных собрались отжать?
– Воистину отжать. – кивает он. – Да кой-чего поинтересней.
Что для верующего интересней главной христианской святыни – ума не приложу. Но видимо, скоро узнаю. Поп велит мне запереть двери и следовать за ним.
В церкви дымовуха, как в кальянной. Воздуха совсем нет, один ладан. Захожусь кашлем, обмахиваюсь ладонями. В клубах дыма едва не падаю, обо что-то споткнувшись. Опа! – да это же мелкий нарколептик снова прилёг вздремнуть в неподходящем месте. На этот раз даже до трусов разделся. Поначалу мне кажется, что его кожа покрыта упаковочной плёнкой. Той, что с пузырьками. Типа, дурила обмотался ей, чтоб помягше было падать во время своих отключек.
Глупость, конечно.
На самом деле, это ожоговые волдыри.
Одни – вздутые воспалённые пузыри, наполненные лимфой. Другие – уже лопнувшие, влажные кратеры с ошмётками эпидермиса. С горошину и со сливу. Гроздьями и по-отдельности. С ног до головы покрытый этими лоснящимися, пупырчатыми образованиями, карлик походит на этакий кожано-мясной симпл-димпл. Пожмакать такой не захочешь даже по дикому стрессу.
Со слов батюшки выясняется, что лепрекон (лилипут, поправляю я про себя), помимо святой воды, на дух не переносит ладан. Надрывно кашляя от дыма, он хрипел про свой волшебный клад. Извиваясь под водяными брызгами, визжал что-то о краже-пропаже. Поп сетует, что потратил весь запас ладана и освящённой воды, а из воплей карлика ничего толком не разобрал. В итоге махнул рукой с пустым кадилом.
– Отработанный материал. – говорит он, и пинает лежачего по рёбрам.
А тот ни «гу-гу» вообще. Лишь волдыри с чвяком лопаются от удара, брызжа мутной лимфой на белую кроссовку.
Однако, с пристрастием провёл допрос батюшка. Походу, обращаться к нему теперь надо не иначе, как «Инквизитор».
– А вот над ними, – зажатый в руке крест направляется в сторону иконостаса. – Ещё можно поработать.
Смотрю сквозь дым в указанном направлении. Там, на полукруглом выступе-возвышении – амвоне, томятся ещё два шкета. И они действительно обёрнуты плёнкой, вернее, обмотаны армированным скотчем. От плеч до щиколоток, как две маленькие серые мумии с рыжими головами. Лежат и ждут, когда «над ними поработают».
– Этих в городе изловил. – говорит поп. – Пришлось повозиться. Заманить, опоить, притащить. Ох, и намаялся.
Инквизитор сообщает, мол, эту парочку, в отличии от их собрата, не берёт ни ладан, ни святая вода. На распятье они вообще плевать хотели, в прямом смысле. При себе у них имелось кой-какое сокровище, но маловато. «На донышке», как сказал поп. Он им сказал: «Когда ведёрко до краёв наполните, тогда отпущу». Наверное, даже на Библии поклялся. На сие предложение маленькие мужички с большими яйцами послали попа в попу, а сами ушли в глухой отказ.
– Ничё-ничё, – говорит посланный. – В девяностых и не таким языки развязывал.
В глазах у него снова вот то самое. То, к чему я никак не могу подобрать слово.
Он разминает с хрустом шею, разминает плечи. Разминает запястья, крутит ими, описывая в воздухе круги кадилом, и восьмёрки крестом. Только сейчас замечаю, что они сплошь покрыты красными брызгами и потёками. Церковная утварь превратилась в орудия пыток. А священник превратился в инквизитора, из которого так и лезет наружу девяностовский бандос. Он предлагает мне вписаться. Предлагает долю. Предлагает:
– Давай в двоечка́ нечисть прессанём? А то тяжеловато в одного. Суставы трещат, и отдышка. Годы уже не те. Помощь мне пригодится.
Спрашивает:
– Ну, что скажешь, отрок?
Мотаю головой, машу руками:
– Не-не-не, – говорю. – Я гуманист. Насилие не приемлю. Да и вообще, пойду, пожалуй. Мне ещё это… Куличи печь.
Ну и пошёл. Подмышкой детский горшок несу, другой рукой детским ведёрком размахиваю. Из-за пазухи плюшевый единорог торчит. Иду себе – то ли незадачливый молодой папаша, то ли потерявший осторожность педофил. В таком виде, на объездной трассе, меня мусора и приняли. Вернее, я хотел сказать, задержали доблестные сотрудники патрульно-постовой службы.
Вот и всё.
Так сюда и доставили, товарищ майор.
Товарищ майор молчит.
Молчит лейтенант.
Молчу я.
Моргает лампа на столе, где помимо неё, ноутбука и горшка, стоит красное игрушечное ведёрко. Не с кокаином, нет. Ведёрко где-то на половину заполнено круглыми гранёными камушками. Все они разного размера, но как один прозрачные. Свет лампы так и блестит с переливами на идеальных гранях – глаз не оторвать. Гипнотическое зрелище в этой затянувшейся тишине.
Её, наконец, нарушает майор. Он даёт щелбана по горшку:
– За это суд впаяет тебе ПэЖэ, без вариантов. – говорит он, потом даёт щелбана по ведёрку. – А за это, безо всякого суда, снимут голову хозяева брюликов.
Какое пожизненное? Какое обезглавливание? Бриллианты, как и кокаин, я нёс в полицию. Я ж гражданин:
а) Порядочный.
б) Законопослушный.
Так что хороший коп опять что-то путает.
– Но ты можешь этого избежать, Ваня. – продолжает он. – Если перестанешь рассказывать сказки, и наконец начнёшь сотрудничать. Нам просто нужна информация. Достоверная. А если ты ещё не осознаёшь, насколько сильно вляпался, – майор открывает на ноутбуке изображение. – Глянь вот сюда.
Я смотрю на картинку, а майор смотрит на меня. Сканирует, изучает. Ждёт реакции. Я смотрю на картинку и говорю:
– Клёвые кроссы. Давно такие хочу.
Майор спрашивает:
– Узнаёшь?
Да что там узнавать? Как вообще можно узнать человека, если у того отсутствует главный опознавательный идентификатор?
На фото распластанное по полу тело. У тела есть руки. Есть ноги в белых кроссовках. Есть туловище в чёрной рясе. А головы нет. Нет, фактически она есть, конечно, даже не отделена от шеи. Но головой её не назвать. Скорее, лепёшкой из костей, мозгов и кожи с волосами. Кровавая мешанина заполняет собой круглую вмятину в полу, как субпродукты кастрюлю. Вокруг вмятины неровным нимбом расползлись радиальные и лучевые трещины. Впечатление, что на голову несчастному сбросили нечто очень и очень тяжёлое. Как в старых мультиках – сейф там, или наковальню.
Не сводя с меня пристального взгляда, майор говорит:
– Ты, Ваня, последний, кто выходил из церкви. После твоего ухода внутри был обнаружен неопознанный карлик в коматозном состоянии, и изувеченный труп Отца Патрикея.
Чисто для справки: в православии Патрикеем называют ирландского Святого Патрика.
Жаль, никакие святые мне уже не помогут.
– Кажется, – говорю я. – Мне нужен адвокат.
[ продолжение следует]