Сказонька об эйфорически волшебенном горшке [ часть I из III ]

Да что там особо выкладывать, товарищ майор?

Значит, останавливается он возле той самой могилы. Весь такой благообразный, в своей чёрной рясе до пят, и с Библией подмышкой. Скуфья на голове, крест на пузе. Всё, как положено. Такого вне храма повстречаешь, сразу понятно – благие дела идёт вершить во славу Господа.

Вальяжненько так он вплывает во внутрь оградки. Осматривается лениво. Озирается чисто для проформы. По его движениям и осанке не скажешь, что он на палеве. Напрасно. Когда такую тему мутишь, зырить надо в оба.

Стоя прямо на могильной цветочнице, священник поддергивает рясу, демонстрируя окружающим мертвецам нулёвые, белоснежные New Balance. Он опускается на корточки, и поднимает с земли какое-то радужное облачко – отставляет в сторону. Теперь в руках у него Библия. Книга раскрывается, а в ней – опа! – тайничок. Из которого на свет божий появляется красный игрушечный совочек. На носу Пасха, но святоша тут вовсе не куличи лепить собрался. Совком он делает в земле небольшую ямку, и кидает в неё серебристый комок, также извлечённый из книги-тайника. Закапывает его. Сверху кладёт убранную ранее бело-цветастую штуку. Совочек прячется назад в Библию, вместо него появляется телефон.

Верующие говорят: «Воистину, в этой книге есть ВСЁ».

Смартфон наводится на надгробие, раздаётся характерный эппловский щелчок камеры.

Священнослужитель встаёт, отряхивая подол рясы, потом крестится, воздев глаза к небу.

Яблофон, бэлансы – не супер-пупер бренды, конечно, но с христианской аскезой как-то не вяжутся. Про серебристый комок, скинутый в ямку, и говорить нечего. Можно подумать, что этот бородач в рясе – какой-то хрен ряженый. Но там, за рядами надгробных плит с частоколом крестов, виднеется маковка церквушки. Оттуда сей иерей и притопал. Туда же и возвращается, петляя чёрной тенью между оградок.

Если б он лучше крутил по сторонам своей патлатой башкой – непременно спалил бы, что его пасут от самых ворот кладби́ща. А теперь наблюдают из-за широкой гранитной плиты, что всего-то в четырёх могилах, за берёзой.

Если говорить о причинах последующей движухи, то:

а) Крайне неосмотрительный поп.

Этот слуга Господний полностью понадеялся на своего босса, а сам налажал. По-крупному.

И вот, как только его спина скрывается из виду, я покидаю свою засаду в берёзовой тени.

Обхожу могильные делянки: одна, вторая, третья, четвёртая… С памятника могилы, где ковырялся святоша, на меня глядит увековеченная на холодном мраморе малышка-ангелочек.

У неё носик-кнопочка.

У неё бант размером с её головку.

У неё щербатая улыбка, от которой у меня глаза на мокром месте.

По-чесноку скажу, я:

а) Гуманист

б) Эмпат

Своих заводить мне ещё рановато, но, как говорится, чужих детей не бывает. Их маленькие мордашки на могилках реально рвут в клочья моё сердечко.

Потому-то я и застыл скорбной стату́ей, напрочь забыв, чего припёрся. Стою, голову повесив, глаза в пол. Под ногами то самое радужное облачко. Белая пушистая лошадка со струящимся радужным хвостом, и таким же семицветным рогом на лбу. Плюшевый единорог.

Со вздохом сажусь на корты, поднимаю его с земли. Спрашиваю у лапочки на памятнике:

– Друг твой?

 Почва вокруг влажная после недавнего дождя, и как-то неудобно пачкать об неё игрушку. Засовывая единорога за пазуху, говорю:

– Не волнуйся, малышка. Я обязательно тебе его верну. Обещаю.

Совка у меня нет. Пятернёй рою и зачёрпываю, пока не откапываю комок, замотанный в серебристую фольгу. Что внутри – не угадать. Может, меф, может, мет. То ли соль, то ли шмаль. Типа, Наркиндер Сюрприз.

Закладка.

Учитывая, кто её сделал, получается почти буквальное прочтение выражения про «опиум для народа».

Убираю находку в карман, иииии…

И на этом история могла бы закончиться. Всё, нашёл, зашкурил чужую закладку – высыпай да гуляй, Ваня. Но когда мои пальцы ковырялись в земле, ногти со скрипом царапнули что-то твёрдое и гладкое. Что-то неглубоко погребённое там, в могиле.

Продолжая разговор о причинах последующего лютого замеса, то:

б) Чрезмерно любопытный Ванёк.

Разгребаю рыхлый грунт, пока не показывается белый эмалированный диск с ручкой по центру. Крышка от кастрюли. Подцепляю её за края, тяну.

Тянет-потянет Ваня. Но не репку. И не кастрюльку даже. Поднатужившись, выкорчёвываю из земли старый, по виду совковый ещё, детский горшок для какашек. Надеюсь, не ими набита эта посудина. Увесистая такая.

Ха! Да это же горшочек с золотом, спрятанный под радугой из жопки единорожки. Волшебный клад, если вы верите во всякое такое.

Крышка перемотана скотчем. Отматываю, открываю, офигеваю. Едва не слепну от белизны содержимого. Оно белее белой эмали. Белее поповских кроссовок. Снег альпийских гор, хоть я его в глаза не видел – и тот просто слякоть по сравнению с порошком внутри горшка.

Макаю в него наслюнявленный палец, затем, что прилипло, энергично втираю в дёсны, облизываю. И до трёх не успеваю сосчитать, как ледяные иголочки пронзают нёбо, язык, дёсны. Глотку холодит по самые гланды. Всё равно, что набить полный рот ментоловыми конфетами.

Это он – кокс, кокос, первый. Сральный горшок до краёв наполнен чистейшим кокаином.

Снова макаю палец, и на этот раз занюхиваю щепотку прямо с подушечки.

Для протокола, товарищ майор: сам-то я не юзаю. Это чисто, чтобы удостовериться в качестве продукта.

А оно, качество, оно… ох, и няшный же бантик у малышки! А улыбка – ой, милота! Лыблюсь ей в ответ, как дебил. Говорю, типа, ничего страшного, кроха, всё уже закончилось! Подмигиваю, мол, ты в лучшем мире теперь, не волнуйся! А с другой стороны – чё в лучшем-то? Чем этот плох? И этот мир вполне нормальный! Даже ништяк такой мир, если вдуматься! Норм мир! Мир – ок!

– Слышь, петушок! – доносится до меня сквозь обволакивающую пелену накатившей эйфории.

Голос высокий, даже писклявый, и хриплый одновременно. Словно больной ларингитом вдохнул гелия из надувного шарика. Он говорит:

– Твой папашка-жопошник, когда тебя ёб, не учил, что брать чужое нехорошо?

Мееееедленно, как в слоумо, поворачиваюсь на голос. Его обладатель, поплёвывая сквозь зубы, сидит на корточках прямо сверху соседней могильной плиты. Когда грубиян спрыгивает, оказывается, росточком он не выше этой самой плиты, где сидел. Этакий подрастающий мини-гопник. Прикольно. Еле сдерживая смешок, говорю с нарочитой сердитостью:

– Ты чего тут скачешь, малой? Щас всё родителям твоим расскажу!

– Мой малой тебе в рот не влезет, пидорок. – отвечает малой, который и не малой вовсе.

Почёсывая рыжую щетину на щеке, он говорит:

– Так, мудачок. Сейчас ты возвращаешь вес на место, – кивает на горшок в моих руках. – И уёбываешь за горизонт. А я, так и быть, скажу твоему бате-пидору, чтобы впредь драл тебя только с вазелином.

Его пискляво-хриплый голосишко, конечно, доставляет. И как он трёт маленьким кулачком свои воспалённые красные глазёнки, словно сонный небритый карапуз. Просто умора. Но эйфория эйфорией, а такой инцестуальный быдло-юморок уже напрягает. Я вскакиваю на ноги, встаю во весь рост, чтобы внешне казаться больше, страшнее. Хотя внутренне со смеху давлюсь, нависая над этим шкетом.

– Ты чё, дырявый, лишнюю дырку захотел? – пищит он мне в пупок, и туда же, в область пупка, проводит короткую прямую тычку с правой. – Так на, нахуй!

Мелкий по-боксёрски отскакивает назад, а я опускаю голову. Смотрю, как в моём животе, подрагивая, торчит какой-то штырь. Машинально его выдёргиваю. Это обломок ржавой арматуры. Заточка из прута от оградки пробила мне брюхо. Но боли нет, как и крови. Вместо неё из дыры в свитшоте летят синтепоновые клочки, и мелким горохом сыплются гранулы полистирола. Белое. Всё кругом белое. Даже сам я внутри белый и пушистый.

Эйфористый.

– Вафел плюшевый! – пищит карлик.

Борзый он, а ведь метр с шапкой всего. Такому пропишешь с ноги в корпус – улетит за горизонт, как и не было его.

Но конечно же, я так не поступлю. Потому что я:

а) Гуманист

б) Прагматик

Сопоставив длину лилипутских ног со своими, решаю: драпануть – самый оптимальный вариант. Разворачиваюсь на пятках, и без лишних слов сваливаю, прихватив подмышку горшок.

Кто нашёл, берёт себе. Моё теперь.

Даже бежать необязательно. Просто быстро иду. На ходу оборачиваюсь – оба-на! – а мелкий-то меня преследует. Перехожу на лёгкий бег. Через несколько могильных рядов снова смотрю назад через плечо – не отстаёт. Даже сокращает дистанцию, проворно перескакивая оградки.

Стоит поднажать.

Бегу, руками прижимаю к себе горшок, обнимаю как родного. Кокос из него сыпется налево и направо. Белым веером разлетается во все стороны, на все могилы. Покойники сегодня обнюхаются вусмерть. Кайфуй народ! Вам теперь можно! Ванёк угощает!

Я уже не просто бегу. Я несусь во всю прыть, как ветер. Я лечууууууу….

Как говорится, страшно не само падение, а резкая остановка в конце. Жёсткий удар плашмя всем телом вышибает дух вон. А заодно перетряхивает внутренние органы, меняя их местами. В глазах и так потемнело, да ещё небо над головой сжалось до узкого прямоугольника.

Я навернулся в свежевырытую могилу.

Сверху слышу:

– Ты чё там, дохлого хуйца решил соснуть? – раздаётся звук плевка, и что-то шлёпается мне на затылок. – Последний шанс. Верни вес, некрофил ебаный!

Не чувствуя собственного тела, кряхтя, переворачиваюсь на спину. Приподнимаюсь на локтях. Дно ямы полностью устлано белым покрывалом, но в горшке ещё много. Пододвигаю его к себе.

Не отдам. Моё, сказал.

– А ты спустись и забери. – говорю я. – Только лестницу не забудь. Назад тебя подсаживать никто не станет.

Этот злобный карлик прыткий тип, конечно. Резкий, как понос. Но размер всё же имеет значение. И он это знает. От того и топает в бешенстве ножками, швыряя в яму комья земли. От того и орёт на весь погост, поминая моего папку. Встав на четвереньки у самого края могилы, лает, как собака. А скорее тявкает, как той-терьер:

– Пизда тебе, понял?! Пизда, пизда, ПИЗДААААА!!!

Тяф-тяф-тяф!

Налаявшись до ещё большей хрипоты, тойчик встаёт на задние лапки:

– Щас, хуеглот, обожди. – говорит он, и пропадает из виду.

Да уж подожду. Без лестницы из ямы даже мне не выбраться. Толком не успеваю оценить всю плачевность своего положения, как сверху:

– Эй, уёбок!

Поднимаю голову, и – н-на-на-на-нац! – в лобешник, в нос, по губам и щам! Пёстрой, цветастой  дробью в хлебальник. Карлик запустил мне в рожу горсть поминальных конфет, и уже выгребает из кармана ещё охапку. Вторым залпом простреливает мои вскинутые перед лицом ладони. Наверху, в маленькой руке, возникает яблоко. Вскакиваю на ноги – шмяк! – красный шар прямо в коленную чашечку. Припадаю на колено – шмяк! – зелёный в солнечное сплетение. Хватая ртом воздух, уклоняюсь от окаменевшей булочки, но врезаюсь в противоположную земляную стену. Следующий уворот от пирожка-булыжника, и меня размазывает по прилегающей. Опять шарахаюсь, врезаюсь, размазываюсь. И заново по кругу. Болтаюсь на дне ямы, что твой не смытый котях в унитазе, когда на него ссышь.

А закуски мертвецов всё летят, и летят калечащим градом. Мелкий швыряет свои снаряды просто с нечеловеческой силой и скоростью.

Конфеты лупят, как пули. Разноцветные куриные яйца взрываются вонючими гранатами. Печенюхи свистят в воздухе, словно сюрикены ниндзя.

Чем только народ не подкармливает своих покойников. Бывает, и стопочку нальют. А если родственнички особо сердобольные, усопшему может перепасть целая… Бутылка разбивается об мою башку вдребезги. Чудом не вырубаюсь. В полубессознательном состоянии продолжаю крутиться в могиле, и не сразу замечаю, что артобстрел прекратился.

Стрелок замер наверху, с приподнятой для броска рукой. Глаза у него закрыты. Ноги подгибаются, тело клонит вперёд, и брык в яму вниз головой, кувыркнувшись. Звездык! – кумполом об землю. Так и распластался, сжимая в кулачке горбушку бородинского.

Воняет сыростью, тухлыми яйцами и водярой. В полумраке здесь на дне уже нечем дышать.

Гудят непривычные к бегу ноги. Ноют отбитые потроха внутри и побои снаружи. Маковку огнём печёт – водка жжет порезы от осколков. Трясу головой, машу на неё ладонями. Кровь заливает глаза, из глаз – слёзы.

Карлик лежит без каких-либо признаков жизни. В компании его мёртвого тела здесь на дне уже не до эйфории.

Побитый и порезанный, измотанный и расшибленный, я занюхиваю по щепотке в каждую ноздрю.

Для протокола, товарищ майор: чисто, чтобы справиться со стрессом.

Верующие говорят: «Когда трудно – возноси молитву». Типа, хорошо попросишь – и Бог поможет. Направит, подаст знак, как быть дальше. Словом, замутит чудо, если вы верите во всякое такое.

Верю, не верю, но голову задираю на всякий. Отче наш, сущий на небесах, ох и прекрасна обитель твоя! Синева бескрайняя, а по ней облачка белые, словно пушистые единорожки бегут. Чирикуши носятся в солнечных лучиках. Благодать, как есть!

Эйфория.

Одухотворяющий небесный пейзаж, заключённый в прямоугольную рамку периметра могилы, чутка портит какой-то дрын, что торчит с одной стороны. Это доска, вернее – брус. Основание креста. Деревянный могильный крест, подготовленный к установке, сполз с земляного холмика (карлик задел, когда носился вокруг), и теперь немного свисает с краю. Если хорошенько подпрыгнуть, и руками хотя бы чиркнуть по нему, крест вполне может съехать вниз по наклонной, прямиком в яму.

Что и происходит.

Крест, он… Очень красивый! Засмотришься! Такой весь… Деревянный, лакированный. Гладкий настолько, что ладонью проводишь, и мураши по руке! Невероятный крест! А что за имя дивное на нём! Это ваще – я нимагу, я балдю! Я говорю:

– Ах, Изольда! Родись я на, – приглядываюсь к датам на табличке. – До хрена лет назад – клянусь, стал бы твоим Тристаном!

Фотографии на кресте нет, а так – расцеловал бы! Наверняка, там милейшая старушка.

Втыкаю замечательный изольдин крест в распор между полом и стенкой. Как гипотенузу прямоугольного треугольника. Как трамплин. Балансируя, взбегаю по длинной перекладине – оп-ля! – сперва закидываю наверх горшок, потом сам кое-как вскарабкиваюсь. Перевожу дыхание. И тут со дна раздаётся звериный рык. А следом писк. Потом снова рык и писк, попеременно. Словно котёнок с тигром переговариваются.

Храп.

Такой отвратный звук, меня аж передёргивает.

Прикопать бы урода. Прямо тут, и прямо заживо. Благо и земли много не понадобится.

Но конечно, я так не поступлю. Потому что:

а) Гуманист

б) Ссыкло

Шепчу в могилу:

– Пссс. Я там децл отсыпал. Занюхни. А то в напряге весь. – и не дожидаясь, пока карлик очухается, припускаю прочь.

Снова бегу мимо почивших бабушек и дедушек. Проскакиваю между упокоенных отцов и матерей. Перепрыгиваю до срока ушедших дочек с сыночками. Всего пара рядов чужой мёртвой родни остаётся до церкви.

Верующие говорят: «В доме Господа всяк найдёт утешения и защиты».

С плеча врываюсь в двустворчатые церковные двери. Захлопываю изнутри, и прижавшись к ним спиной, сползаю на пол. Задыхаюсь. В бок словно ту заточку вонзили. Сердечко моё бедное вообще вот-вот из горла выскочит – так бьётся. Почти с ним в такт по дверям снаружи – бам-бам-бам! – и следом:

– Бох тебе не поможет, глиномес! Он таких, как ты, не любит! Выходи и выноси вес, тухлодырый!

Я нахожусь в притворе – это небольшое пространство между дверью и основной частью храма. Что-то вроде прихожей. У стены стоит свечной ящик – так называется прилавочная витрина с церковной утварью на продажу. Драгоценный горшок у моих ног, пинком отправляю его скользить по полу прямёхонько под прилавок.

Запрячу. Затарю. Зныкаю. МОЁ!

Бам-бам-бам! – удары долбят в подпираемые спиной двери, отдают через них по хребтине, сотрясая без того отбитые внутренности. Долго не выдержу. Откатываюсь от створок, и они тут же распахиваются с грохотом. Но сам ломившийся заходить не спешит. Так и топчется на паперти весь набыченный, кулачки сжимая. Между нами лишь дверной порог, но он медлит.

Позади меня совершенно пустой храм, только его настоятель наконец-то появляется на шум. Выплывает из-за иконостаса, собственной благочестивой персоной. В гневе праведном голосом зычным он вопрошает:

– Пошто мракобесничаете в храме Господнем, ироды?!

Суровым взглядом из-под бровей смеряет меня, стоящего на карачках. Потом моего преследователя, стоящего на паперти. Говорит ему:

– Тебе помочь, юродивый?

Тот морщится на слове «юродивый», но отвечает:

– Помоги. – короткий пальчик тычет в мою сторону. – Выдай мне этого лошка с горшком, и иди дальше колени протирай.

Сцепив ладони на пузе, поп качает головой.

– Не пойдёт. Не гоже калечных из церкви выдворять. – смотрит на меня сверху вниз. – Тем паче, когда они уже коленопреклонившие. Проходи и ты под чертоги Его. С Божьей помощью решим, что да как. – он отступает в сторону, жестом приглашая карлика внутрь.

А того аж косорылит всего от злобы. Оскалившись, он скрипит зубами, цедит сквозь них:

– Не надо со мной ссорится, бородатый. Просто выпни наружу кудрявого, и разойдёмся по-хорошему.

На что настоятель говорит, взявшись за обе дверные створки:

– Окстись, сын мой. Не гневи Господа. Ежели покаяться удумаешь, сии двери открыты. – с этими словами он их и закрывает.

Ненадолго.

– Весь этот сарай к хуям разнесу! – богохульничает мелкий во вновь распахнувшихся дверях. – А потом вас обоих угандошу!

Дальше следует нечленораздельное тяф-тяф и троекратное упоминание ваджайны. Причём последнее звучит как:

– Пиздаааоооуууааа… – рот у горлопана едва не рвётся от широкого зевка.

Веки с рыжими ресницами опускаются. Тело оседает, заваливается навзничь. Храпеть он начинает раньше, чем грохается на спину – ещё в падении. Батюшка без долгих колебаний хватает его за ноги со словами: «Чтоб прихожан не смущать». И заволакивает в притвор, тюкнув затылком об порог. После говорит мне:

– Ну-ка поведай, отрок, что за дела богопротивные тут сотворяются? Ты кто таков будешь? И что это за огарок, Богом обиженный? – перстом указует на храпящее тело. – Как на духу излагай. А коли кривду сказать замыслишь, я прознаю и прогневаюсь, не сумлевайся. Милости тады даже не проси. Ижи си на небеси спаси не мороси рыба иваси накоси выкуси…

Ой, да ладно! Конечно, он так не разговаривает! Я просто прикалываюсь, товарищ майор. Где такого карикатурного попа сейчас встретишь? В бая́нистом анекдоте, разве что. «Отрок, окстись», «не сумлевайся, тем паче» – ясен пень, ничего такого он не говорит.

Вопросительно заломив бровь, он на меня попросту нукает:

– Ну???

Нууууу… я и рассказываю, всё как есть. Потому что:

а) Честный

б) Выдумать ничего не успел

Поглаживая бороду, священник слушает очень внимательно. Почти не перебивает. Только интересуется: не виднелась ли радуга там, где я встретил карлика? Уточняет: а не было ли при нём какого-нибудь горшка?

Нууууу… я рассказываю почти всё.

Дослушав меня, батюшка уматывает в дальнюю часть храма, и скрывается за иконостасом. Быстро возвращается, весело размахивая красным игрушечным ведёрком. По виду из того же набора, что и совочек.

Этот поп-толоконный лоб, этот Фома неверующий, говорит:

– Хочу услышать его версию. – и окатывает спящего карлика из ведра.

А тому хоть бы хны. Лежит себе, храпака давит. Вообще пофиг, что ему в харю водой плеснули.  Хотя хрен знает, что за жидкость в ведре была. Попав на его кожу, она шипит и булькает, как на сковороде. Даже дымок слегка поднимается. Поп, кажись, тоже это заметил.

– О! – поднимает он указательный палец. – Святая!

Не для протокола, товарищ майор, я ж был:

а) Под коксом

б) На адреналине

Могло и поглючиться. Так что:

а) Зуб не дам

б) Под присягой не повторю

А поп, меж тем, присаживается на корточки возле храпуна. Рукой касается отворота его шапки-пидорки. Там вышивка: что-то вроде герба с клевером посередине и надписью вокруг. Проведя пальцами по буквам, батюшка говорит тихо:

– Ты глянь, House Of Pain, надо же…

Он поясняет: это ирландская рэп-группа, которая «не слабо качала в девяностых».

– Чего? – он снова заламывает бровь. – Я ж не всегда попом был.

Едва ли это тянет на исповедь, но он говорит:

– Вот Господь и заслал по мою душу эту нечисть. В наказание за грехи прошлые. Неотмоленные, неотпущенные.

Ага, думаю, за прошлые. Нынешних-то косяков за тобой не водится, преподобный кладмен. В слух же произношу:

– Нечисть?

[ продолжение следует ]