ЖИЛ-БЫЛ ВОР. ЧАСТЬ 3

 

                Милиционеры погрузили еще одного «пассажира». Этот пожилой одноглазый мужичонка, которому Валерка определит потом кличку Пусто-Один, валялся в придорожной канаве у околицы деревни. Был он совершенно невменяем. Старшина с шофером умаялись, пока вытащили его из канавы. Румяный, как блин, юный милиционерик петушком крутился возле них, но помочь не решился, поскольку опасался испачкать наглаженную новехонькую форму.
    

       У самого фургона одноглазый неожиданно задергался, растопырил кривые ноги, не давая пропихнуть себя вовнутрь будки.
    

       — Тоже, видать сдаваться шел, — съязвил Валерка. — Ты, пап Слав, поаккуратней с ним, понежней. Поди ведь, кормилец, хлебороб… — и тут же расхохотался, заметив, как милиционер брезгливо выдернул из-под коленок одноглазого руку. Рукав кителя у старшины был мокрым.
    

       — Ну, блин, кино!.. Скажи мне, пап Слав, куда я, честный «вор в законе», попал, а?..Один кладет в портки, другой льет… — Валерка оборвал смех. — Западло мне, командир, такая малина! Лучше уж пару лишних пасох на хвост прицепить, чем с этими тухляками кантоваться.
    

       -Ладно, не пузырись, — отмахнулся старшина, — сам-то больно хорош…               

                                    

                             Х            Х          Х
    

       В деревне машина подвернула к высокому кирпичному дому с лихо заломленным по фасаду деревянным балкончиком. Старшина вылез из кабины, задрал голову. Полюбовался, восхищено прицокнул языком. Балкончик и впрямь был хорош! Затейливое кружево плелось по дереву, словно изморозь по стеклу. Казалось, не топором и стамеской оно вытесано, а из тончайшей воздушной пряжи золотыми спицами связано.

       Старшина скорым шагом поспешил к дому, толкнул легонько незапертую дверь и скрылся. Обратно на крыльцо он выскочил почти тут же, бледный, взъерошенный.  Отыскал испуганными глазами своего юного подчиненного, который прихорашивался перед автомобильным зеркальцем, и единым духом выпалил:
    

       -Мартынов, давай в сельсовет! «Скорую» вызывай!
    

       Первыми во двор набежали доярки. Утреннюю дойку они уже закончили и всем гамузом толклись возле колхозного правления: ждали распределения покосов.   Случившийся там же участковый, мясистый, страдающий одышкой пожилой капитан, подъехал на мотоцикле вслед  за женщинами. Цыкнул на них, чтобы не гомонились зазря,  а сам с тяжелой поспешностью протопал в дом.
    

       Валерка жадно приплюснулся лицом к мутноватому стеклу бокового окошка, поманил рукой Федора, но тот не откликнулся на приглашение. Ему в данный момент было начхать, что там творится во дворе. Схватись земля округ ясным пламенем, он и пальцем не шевельнул бы теперь. И не только из-за своей дикой выходки, поскольку не успел еще переварить ее, а потому что пронзила его страшная догадка. Он понял причину Иринкиного бегства от него.
    

       Когда это было? Лет пять тому назад. В институте, на последней перед защитой диплома сессии. Именно тогда познакомились они с Иринкой. Федор столкнулся с ней в коридоре. Спешил на автобус… Квартирная хозяйка, старая дева, не любила поздних возвращений своих постояльцев…
    

       На повороте к лестнице Федор буквально врезался в свою будущую жену. Уронил на пол «дипломат», успел обхватить девчонку руками, и уже вместе, вот так, в обнимку, отлетели они к стене.
    

       -Однако, дорогой товарищ…- ошарашенно протянула девушка. — Напорчик у вас.
    

       -Ага, как у танка… — вместо извинения бухнул Федор. И, отстраняя девушку от себя, невольно  откровенно  залюбовался ею. Вроде и ничего особенного: курносый, лохматый чертенок в джинсах, с зелеными глазищами на потешной от напускной серьезности мордашке, а вот поди ж ты…
 

          -Очница? — спросил Федор, все еще не убирая рук с ее худеньких и узеньких плеч.
   

         -Н — ну…
    

       -Какой курс?
    

       -Распоследний.
    

       -Замуж пойдешь за меня?
    

       Девчонка строго посмотрела ему прямо в глаза, наклонила голову вправо, крутанула у виска пальцем и, не выдержав, звонко, будто серебряные колокольчики на мраморные ступени  лестницы сыпанула, расхохоталась:
    

       — Однако!
    

       — Чего «однако»?
    

       — Да так… — перестала она смеяться. — Пошли.
    

       — Куда?! — изумился Федор.
    

       -Замуж, куда ж еще…
      

       К большему изумлению Федора, ему не пришлось объясняться с квартирной хозяйкой. Откуда только у старухи прозорливость взялась. Она ведь, кажется, даже и не удивилась особо. Пропустила их в прихожую, затворила дверь и улыбнулась как-то душевно, по-матерински:
   

         -Какие вы, ребята, красивые. Дай вам Бог, дай Бог…
    

       А потом  все пошло наперекосяк. Привез Федор молодую свою жену в Белев, в маленькую, оставшуюся от бабки квартиру. Только успела Иринка придать комнате божеский вид, как, неожиданно для самого Федора, его назначили директором типографии. Прежнего директора, Лидку Саушкину, выперли  с треском. За пьянку!  Шесть лет, что работал Федор верстальщиком, Лидку потихоньку журили, но сор из избы  старались не выносить. Была она членом райкома партии. И надо ж такому случиться: облаяла с перепою первого секретаря обкома, когда тот приехал знакомиться с районом…
    

       Оказалось, из всего коллектива один только Федор подходил на пост директора по всем статьям: комсомольский секретарь, передовик производства, не пьющий, морально устойчивый и, в придачу, с дипломом инженера-полиграфиста.

       Дальше все было до банальности просто. Без ликероводочного подогрева шла только печатная продукция райкома и райисполкома да  заказ номер один — районная газета. Остальные заказы: бланки отчетной документации, справки, неимоверное количество инструкций, путевые листы, ведомости — все это проталкивалось с помощью коньяка, водки, спирта, бормотухи. Каждому заказчику хотелось проскочить вне очереди. Выдержки Федора хватило на полгода.
    

       Дома не буянил. Приплетется, бывало, на кухню, посидит молча за столом, поковыряется вилкой в тарелке, походит тенью за женой —  и спать… В конце концов Иринка не выдержала. Ушла с дочкой на частную квартиру.
    

       «Дожрался… Лидку презирал…— ворочалось в мозгу у Федора. — Иринку упустил. Ей ведь ласки хотелось, а я, змей поганый, пузом к стенке… Родненькая  ты моя, солнышко лохматенькое! — билось под сердцем рыдание. — На руках тебя носить буду! Все боли твои возьму на себя…»
               

                                             Х                 Х              Х
    

       А Валерка смотрел в окошко. Взвизгнув сиреной, у палисадника затормозил больничный «рафик». Из кабины выпорхнула крохотная девчушка в белом фасонистом халатике. Доярки почтительно примолкли, в десятки пар глаз провожая медсестру до крыльца.
    

       Скоро она вновь появилась во дворе, испуганная и потому, видно, неприступно серьезная. За ней осторожно, нащупывая носами сапог порожки, спустился с высокого крыльца старшина. Он бережно прижимал к груди худенького белобрысого мальца лет пяти. Ребенок был без сознания. Нос у него заострился, тоненькая, с просинью, кожица век вот-вот, казалось, лопнет под натугой болезненно выпуклых, огромных глаз. Правая рука пряталась где-то в складках встопорщенного старшинского кителя, будто ее и вовсе не существовало, а левая плетью свисала вниз, пугая своей сухой желтизной.
   

         В нескольких шагах от машины «скорой  помощи» ребенок вдруг сжался  тугой пружиной и чуть не выскользнул из рук милиционера. Дорогу старшине тут же заступила пожилая грузная женщина. Склонилась к мальчонке, глянула, откачнулась неловко и закричала впричет:
    

       — Ой, бабоньки-и-и, ой, милыя-а-а! Отходит же парнишечка, душенька безгрешная-а-а!
    

       — Замолчь, дура! — оборвал ее причитания старшинский окрик.
    

       Женщина испуганно зажала рот пухлыми ладонями. Она с надеждой, глаза в глаза, уставилась на старшину, и во взгляде ее были мольба и приказ: « Ну сделай же что-нибудь! Ты — власть! Ты обязан!».
    

       Старшина опустился на колени. Медсестричка совсем потерялась. Клушкой раскрылетилась она рядом с милиционером, не обращая внимания на задранный едва не до пояса, шелковый халатик. « Щас, щас…» — бормотала она невнятно, пытаясь открыть чемоданчик. В замке что- ли заело, пальцы ли свело у молоденькой фельдшерицы со страху, только чемоданчик не поддавался:
    

       — Кризис у него? — прорвалась девчонка радужными на солнце горошинами слез. — Дифтерия!..
    

       — Не реви! Дифтерия, говоришь?
    

       — Дифтерия…
    

       Старшина нахмурил лоб, боднул перед собой воздух, просветлел вдруг лицом, упер коленки в землю:
    

       — Держи голову! — бросил отрывисто фельдшерице. — Крепче держи!
    

       Та поспешно обхватила ребенка растопыренными ладошками за виски. Старшина сунул в рот мальчику палец, нащупал горло и резко надавил вглубь.
    

       Дальнейшее произошло так быстро, что люди  пропустили, не успели углядеть, когда мальчишка принялся вдруг глотать сладкий от скошенных трав воздух. А воздух-то и вправду был до опьянения сладким. Это даже Валерка ощутил, хотя сидел взаперти в душной железной будке. Он широко и как-то удивительно добродушно распялил в улыбке тонкие губы, хлопнул ладонью по коленке… Очень уж вкусно дышал мальчишка.
    

       Пожилая доярка, минуту назад причитавшая над мальчишкой, по-своему оценила поступок старшины. Отвесила ему истовый, земной поклон, сошла с дорожки и украдкой  осенила неумелым крестом и милиционера, и спасенного им ребенка, и заодно медсестричку, срамотно выставившую на люди спелые, налитые голяшки.
    

       Девчонка наконец поняла, что теперь, когда старшина прорвал дифтеритную пленку, ребенок уже будет жить. Поняла. Подскочила тугим мячиком, и то ли от обиды за беспардонный командирский тон милиционера, то ли с досады, что сама не догадалась снять удушливую преграду, накинулась на папу Славу с упреками. Нельзя, дескать, совать грязные пальцы в рот пациенту, инфекцию заносить, микробов там разных. И понесла, и понесла… Чем больше строжилась, тем сильнее смущался старшина. Он так и продолжал стоять на коленях, машинально тетешкая ожившего мальца. Из-под фуражки по глубоким продольным морщинам, взбороздившим щеки, будто по руслам ручейков, стекал к подбородку обильный пот. Едучая влага скапливалась в ямочке под нижней губой и увесистыми каплями срывалась за широкий, не по размеру, ворот форменной рубашки.
    

       Валерка стукнул кулаком в гулкую стенку фургона. Охраняющий машину сержант обернулся, вопросительно глянул в окно.
   

         — Чего варежку раззявил?  Кишки простудишь! — крикнул Валерка. — Помоги командиру, снегирь расписной.
    

       Сержант бегом,  будто ему только и не доставало этих грубых, язвительных слов алкоголика, кинулся к старшине, легко подхватил ребенка, понес его в машину «скорой помощи».
    

       У старшины освободились руки. Он кряхтя поднялся с земли, снял фуражку, полез в карман за платком, намереваясь, видимо, смахнуть пот с лица. Платка не нашел, опять было засмущался, да выручила все та же грузная доярка. Проворно, на удивление легко подскочила к милиционеру, застиранным фартуком промокнула ему лоб и щеки и, не дав опомниться, звонко, смачно поцеловала папу Славу прямо в губы.
    

       -Давай, тетка Вера! — раздался из толпы задорный женский голосок: — Дуй за всех, покуда доверяем!..
    

       -Годится! — подвел Валерка черту. — Эй, Студент! Дай-ка, что ль, пшеничную засмолить!
    

       Федор встрепенулся, вяло охлопал руками карманы, наверняка зная, что сигарет там не найдет, и виновато понурился. Курить хотелось до чертиков…
    

       — Что, голь-моль?..— благодушно проворчал Валерка. — Хреново живешь, землячок… На, отравись за компанию. — протянул он Федору пачку « Космоса».
      

       Хоть и туго соображал Ведин в это сумасшедшее утро, все же — в который раз! — чувство благодарности к отпетому шаромыге согрело душу.
   

         «Скорая» развернулась и умчалась в больницу, что пряталась на сосновом холме у реки, километра за три от деревни. А во дворе, где только-только утихли страсти, опять затеялся какой-то шум. Валерка торопливо загасил окурок, снова прилепился к окошку.
    

        Участковый, оказывается, нашел родителей мальчишки. Он отворил калитку с огородов, пропустил во двор гладкого, усадистого мужика лет сорока с хвостиком и неловко протиснулся сам, волоча под мышки пьяную в дым женщину.
    

       — Ну вот и хозяин, — тихонько проскрипела из кучки доярок древняя старушонка в обрыжелых латаных валенках и выцветшей до седины телогрейке. — Здрасте вам, погулямши… 

       Мужик был в основательном подпитии, однако, на ногах держался довольно справно. Остановился в двух шагах от старшины, гонористо вскинул голову и устремил взгляд куда-то на макушку пылящего пухом тополя, будто интерес свой видел там, а не во дворе.
    

       Хозяйка, не придерживай участковый ее за шиворот, как пить дать, ухнула б на землю мешком. Бессмысленная идиотическая улыбка блуждала у женщины по лицу, крупные, чуть раскосые глаза то и дело закатывались под лоб. Умыть бы ее, расчесать патлатые, разбросанные по узеньким плечам цыганисто-черные волосы, тронуть щеки и губы какими-нибудь помадками — нипочем бы не уступила она нахально красивой своей юностью девчонке-фельдшерице. Да и по возрасту пьяная до омерзения женщина приходилась той девчонке почти вровень. . .
    

       — Так это и есть Старостин? — почтительно спросил у капитана папа Слава, кивнув в сторону мужика. — Василий, кажись… Степанович?
    

       — Он самый… — подтвердил участковый инспектор — Васька Гнида!
    

       — Вона как… — поморщился старшина, упрекнув глазами офицера. — Ну тогда в машину его. Чего ж…
    

       — Никак лечить?! — выскочила поперед разом зашумевших женщин ладная востроносенькая молодайка. — На пышки с маслом коровьим повезете! Мурло наедать!  Дык у Васьки и так-то ряха подходящая. Будто задница у бегемота… — она запнулась, набрала в грудь воздуху. — Им же лечение ваше — что мертвому припарки. — И вдруг завизжала пронзительно: — Скастрировать его, паразита, да в телегу заместо мерина. Пущай навоз с фермы возит.
    

       Старшина промолчал. Нахмурившись, подтолкнул мужика в спину и повел его к фургону. Сержант-охранник распахнул дверцу.
    

       — Ну все что ли, пап Слав, — высунулся Валерка в проем. — Теперь-то хоть полный комплект?
Старшина, неожиданно для всех и, похоже, для самого себя побагровев лицом, выпалил хлестко, оглушительно, как из ружья:
    

       — Мразь!
   

         — Закидон, командир… — огорошенно протянул Валерка. — Какого же ты хрена тогда с нами валандаешься?
    

       Милиционер глянул на Ваську Гниду, понуро, без прежнего гонора стоявшего у машины, перевел взгляд на кружевной балкончик его дома, затем внимательно посмотрел на Валерку и тихо произнес:
    

       — Тебе не понять.
    

       — Куда уж нам, отбросам… — так же тихо буркнул Валерка, убирая голову из дверного проема.
          
     Старшина вернулся во двор. Минут пять еще толковал с участковым, изредка кивая при этом на дом, куда женщины увели хозяйку. Слышалось, как участковый время от времени басил глухо и увесисто, будто пробки в бочку забивал:
    

       — Ничего, ничего… Тут разберемся… Порядок будет…
    

       — Ну ладно, чего ж… — папа Слава сунул в огромную ладонь капитана свою сухонькую, почти детскую ладошку: — Бывайте, коли так…
    

       И пошел к машине. Около доярок остановился, посмотрел на востроносенькую, кашлянул, спросил:
    

      — Почем знаешь насчет пышек-то?
    

       — А-а… — махнула та рукой, — Свой два раза лечился.
    

       — Не пьет?
    

       — Отпился. Захлестнулся по весне…
    

       — Да… — старшина отвел глаза, покраснел. — Сама-то как же теперь?
    

       — А что сама?.. Живу вот… Отнесла на погост, да и… — молодайка всхлипнула и опустила голову.
    

       — Чего ж… — буркнул старшина, — Понятное дело… Где ему было взять слова. Да и кто ж их знает, такие слова, которыми бы можно было враз утишить боль человеческую.

               

                                                ОКОНЧАНИЕ СЛЕДУЕТ