ЖИЛ-БЫЛ ВОР. ЧАСТЬ 2
Капрал, самый молодой из хронических алкоголиков, отправляемых на принудительное лечение, был уже пьяненьким. Успел надраться за те полчаса, покуда папа Слава разыскивал его в доме, развалюхе сарае и мокрых от росы кустах в саду.
Федор из окошка милицейского автофургона сразу же, как только подъехали, приметил Витину остренькую, конопатую физиономию, что время от времени появлялась в слуховом окошке, но даже и в голове не держал подсказать ментам схоронку. Пусть-ка поищут… Может, пока соберут всех, думал Федор, у судьи рабочий день закончится. Отпустят их тогда по домам до следующего раза. Федор успеет в магазин на Улановой горе, а там — хоть трава не расти… Папа Слава его не обыскивал: в ботинке за подкладкой неплохая заначка — почти полсотни рублей за проданные соседке два новых костюма. Этого вполне хватит дней на шесть-семь… Так хотелось еще чуток пожить без тоски, так хотелось залить водкой кошмарные, выматывающие душу страхи, что Ведин всерьез уверовал в пустую свою придумку и теперь, сидя у сталинитового окошка фургона, молил про себя рыжего Витю, чтобы тот не высовывался с чердака.
Но сусломорденький Капрал не выдержал. Ему, видать, позарез понадобились свободные уши, дабы излить в них пьяные восторги, и он сам открылся ментам.
Когда папа Слава, в который уже раз, чертыхаясь, нырнул в сарай, Капрал выбрался из окошка, вскорячился на конек шиферной крыши, умостился там поудобней и вытащил из-за пазухи бутылку. Федор с болью глотал тягучую, горькую слюну, глядя, как Витя, запрокинув кудлатую голову, тянул вино прямо из горлышка.
Наконец бутылка опустела. Витя повертел ее в руках, примерился и запустил точнехонько в дыру на крыше сарая.
Папа Слава выскочил во двор, заозирался, увидал Витю, погрозил ему сухоньким кулачком:
— Слезай!
— Не слезу, — ухмыльнулся рыжий, — Не имею такой возможности. Ласточкой, что ль, к тебе пикировать?
— Мешком с говном!.. — озлился милиционер. — Слезай, паразит!
Витя обиженно засопел, подполз к печной трубе и принялся отколупывать кирпич.
— Упанешь, дурак! Шею сломаешь насовсем! — увещевал снизу папа Слава. — Отца с матерью в гроб вогнал, так себя хоть пожалей.
— Не пож-жалею! Че лаешься? — Витя сплюнул и вдруг заверещал благим матом: — Поз-забыт, поз-заброшен с мал-ладых юн-ных-ых лет!.. — схватился обеими руками за кирпич, что есть силы дернул его на себя. Глиняная кладка треснула по самую хряпку, и труба вместе с рыжим рухнула вниз.
Старшина успел подставиться, смягчить Витино падение, но и сам не удержался на ногах. Оба покатились в бурьян у калитки.
Из кабины «воронка» неторопливо выбрался милицейский шофер. Вдвоем с полусонным увальнем сержантом, который неизвестно зачем стерег Федора, привалившись к стенке накрепко запертого фургона, они вытащили старшину и Витю из колючек.
Папе Славе досталось изрядно. Он кое-как приладил под портупею полуоторванный лацкан кителя, тронул огромный синячище на лбу, отмахнулся, будто от ничего не значащей мелочишки, и долго сокрушенно причмокивал губами, вертя в руках смятую в блин фуражку. Рыжий, глядя на него, идиотски хихикал, выдирая из волос репьи, размазывая грязными руками сопли по щекам, и напевал не в лад:
— …И никто не уз-знает, где мог-гилка ма-а-яа…
Валерку Колыму искать не пришлось. Он сам остановил машину, когда та выкатилась на перекресток у базара. Специально привлекая внимание девчат-швейниц, спешащих на утреннюю смену, он поднял руки над головой и заблажил во все горло:
— Сдаюсь, родимые! Сдаюсь! Эй, лапоньки-бабоньки, глядите, какого самца вяжут!
Грязно-синий «газик» прижался к тротуару. Валерка отвесил земной поклон хихикающим девчатам, дождался, пока милиционер откроет фургон, и сам себе предложил:
— Ландо подано! Пожалте, Валерий Николаевич, в салон… — прищурился в полумрак будки, углядел сидящих на лавке алкоголиков, весело хмыкнул: — Граждане пассажиры, предъявите билетики! За безбилетный проезд штраф три… года!
«Еще один тупой…» — подумал Федор. И ошибся…
Часов до одиннадцати колесили по всему городу, останавливались у пивнушек, забегаловок, водочных магазинов, понатыканных на каждом шагу. (Пока сам не запил по-черному, Федор еще удивлялся несоответствию антиалкогольной пропаганды с поголовным спаиванием всего советского народа. Потом перестал удивляться, ибо несоответствия эти даже образованным умом постичь было невозможно). Разыскивали Леву, но тот как сквозь землю провалился. Наконец машина, покрутившись напоследок возле автостанции, загрохотала по деревянному настилу старенького моста через Оку.
Х Х Х
Валерка устроился поудобней у окошка, достал откуда-то из-за спины запечатанную «Столичную», взболтнул, посмотрел на свет, обронил негромко: — «На понт ментов взял…» — и принялся скручивать с горлышка бутылки золотистую головку, откупорил, глотнул с одного раза, как ножом отрезал, ровно половину и протянул бутылку Федору:
— Тащи.
Ведин недоверчиво, опасаясь подвоха, глянул Валерке в глаза, сжался. Непроизвольно дернулся кадык; в горле булькнул какой-то хлюпающий, жалобный звук.
— Тащи, тащи… — посочувствовал Валерка, — до Железницы часа полтора трюхать, с тоски загнешься…
Федор сделал несколько глотков, задобрел, показал глазами на Витю, смирненько притулившегося в углу перед кабиной.
— Брось… — Валерка презрительно сощурился, цвикнул слюной сквозь щербинку между золотыми фиксами: — Добро на алкаша переводить. Молочка ему, фраеру мелкому!..
— От бешеной коровы! — неожиданно взъерошился Капрал. С того момента, как впихнули его в фургон, рыжий не проронил ни слова. Теперь же, когда Федор принялся дотягивать из бутылки последние капли, Витя напрягся, завороженно проследил за ним жадными, побирушечьими глазами, с отчаянной обидой стукнул вдруг кулаком в гулкую железную стенку и взвизгнул:
— Козлы паскудные!
— Шшш-то! — прошипел, наливаясь злобой, Валерка. — Ты что вякнул, гнида? — заскрипел он зубами. Кончики тонких, бескровных губ обвисли у Колымы книзу, увесистые желваки желудями покатились под сухой кожей скул: —Отвечаешь за базар, погань?!
«Убьет!» — Федор всполошился, кинул пустую бутылку под лавку, ухватил Валерку за рукав:
— Не надо, Валер! Он ведь не понимает, чего плетет.
— А ты! Ты понимаешь? Его за «козла» на зоне «машкой» могут сделать! Детский сад, мать вашу…
Федор гадливо передернулся, сплюнул, отодвинулся подальше от Колымы…
Витя плакал по-нищенски жалобно и безысходно, с невнятным, скулящим всхлипыванием. Федору тоже хотелось плакать. Ни утренняя опохмелка, ни щедрая Валеркина добавка не принесли ему вожделенного забытья. Как избавиться от тоски, боли, диких в последнее время, казалось бы, ничем не обоснованных страхов, способных — Федор чувствовал это — отнять разум и превратить в бешеного пса? Нервы были на пределе, совладать с ними становилось все труднее. Его вырвали из привычного мира, вырвали насильно, а насилия над собой за тридцать лет жизни Федор еще не допускал ни разу. Как быть теперь? Что делать? Как вообще-то жить без водки?
Больное сознание не принимало мысли о возможности трезвого бытия, отпихивалосъ с ужасом от этой мысли. Появилось желание удавить Капрала. Федор по себе знал, что рыжему было сейчас хорошо. Он ведь, недоносок кудлатый, упивался пьяными слезами, и не требовалось ему ничьей жалости и сочувствия. Он сам себя жалел и тем оправдывал…
От долгой тряски по разбитой, ухабистой дороге Федор начал терять последние остатки разума. Желание убить Витю заворочалось в мозгу, расползлось там по клеткам, вытесняя все другие мысли, и вдруг разом и напрочь вышибло из головы все те предохранители, что отличают человека от лютого зверя. Федор подбросился с лавки, коршуном рухнул на рыжего и вцепился ему в глотку.
К счастью, сдавить вялые, податливые хрящики не успел. Машина резко затормозила, двигатель заглох. Федора мотнуло назад и, чтобы не упасть, он разлепил сведенные на Витином горле пальцы, цапнул того за ворот рубашки, разодрал ее почти до пупа, что и помогло ему удержаться на ногах.
Рыжий закостенел в смертном ужасе. Минутная тишина оборвалась свистящим, с треском, звуком, и от Вити поплыл к двери непереносимо тошнотворный запах кошачьего помета.
Валерка, с хищным интересом наблюдавший за происходящим, разочарованно дернул верхней губой, произнес сквозь зубы: — Эх ты, фуфло коцаное…
В этих словах было такое холодное презрение, что Федор не выдержал и снова ринулся к Витиному горлу. Злой Валеркин окрик: «Сядь, фраер! Поезд ушел!..» — осадил его, заставил упасть на лавку.
Дрожали колени, мелким противным стукотком постукивали зубы и не было сил унять зудящую нервную трясучку. Если бы мог Федор знать, что не пройдет и недели, как Витя помешается умом. Он тенью будет бродитъ по зоне, с ласковой улыбкой сообщая любому встречному, будь то свой брат алкоголик, мастер или охранник-надзиратель, что покойная его мать прислала письмо и на днях приедет на свиданку и привезет полный мешок сладкой ваты… А через три месяца сам Федор найдет Витю в сушилке упаковочной тары для ракет класса «земля-воздух». Найдет в петле из тонкой стальной проволоки. Если бы мог предвидеть, руки бы себе отгрыз…
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...