— Блин малиновый! — прямо-таки восхищенно рявкнул Валерка: — Какой же это элтепе! Это ж зона! — он первым подхватился с лавки, едва милиционер успел открыть снаружи дверцу фургона. Долгую минуту торчал Валерка в дверном проеме, загораживая свет, затем хмыкнул удовлетворенно и подытожил:
— Живем, мужики! Родная хата...
— А то чего ж... — усмехнулся корявый росточком, но жилистый милиционер с продольными старшинскими лычками на погонах. — Тебе-то уж точно не привыкать.
— В натуре, командир! — фиксато осклабился Валерка: — Хрен поди какая контора сосчитает, сколь разочков ты меня встречал да провожал... Мы ведь с тобой, пап Слав, как родные должны теперь быть, а?.. Цинканул бы вчера, что здесь не фраерская шарашка, я б тогда, падлой быть, не возбухал...
Лихо подмигнув куда-то поверх фуражки старшины, Валерка спрыгнул на асфальтовую площадку. Довольный собой, подчеркнуто послушно шагнул в сторону, стал обочь машины, там, куда пренебрежительно отмахнул рукой курносый парнишка, запакованный в тесную ему, душную по июньской жаре, новенькую парадную форму.
Федор Ведин выбрался из фургона последним. Затравленно огляделся, тяжко вздохнул, втянул голову в неширокие плечи и придвинулся ближе к Валерке. Не разумом, отравленным сивухой, нутром чуял он, что и впредь надо держаться этого нагловатого, бесшабашного человека, половину из своих сорока пяти лет отсидевшего в тюрьмах и на зонах. Веяло от Валерки злой, уверенной силой, способной запросто раздавить, но одновременно также и защитить, обогреть при случае.
Старшина заученно приложил сухонькую ладошку ребром к носу и козырьку фуражки. Убедившись, что центр козырька приходится аккурат по линии переносицы, тихонько кхекнул, одернул китель и засеменил мелким скорым шажком к двухэтажному зданию лечебно-трудового профилактория.
В районном городке Белеве, откуда привезли в ЛТП алкоголиков, жители издавна прозвали старшину папой Славой. По фамилии его знало, пожалуй, лишь милицейское начальство. Прославился старшина на весь район тем, что наплодил за свои полсотни с хвостиком одиннадцать детей, да все сплошь девок. А еще был известен он людям своей жалостливостью к бездомным собакам, кошкам и прочей живности. Во дворе его зеленого финского домика находили приют выброшенные хозяевами за ненадобностью разнопородные животины. Кормились там, множились и жили, кому сколько на роду написано...
Валерка уважительным взглядом проводил старшину до самого подъезда конторы ЛТП, а когда тот потерялся за дверной вертушкой, оценивающе зыркнул на курносого охранника, пыжащегося от приобретенной вместе с мундиром власти, сплюнул ему под — Падай, мужики! Не хрена солнце бестолковками загораживать. Покуда папа Слава там, — Валерка кивнул в сторону конторы, — на вахте, нас усватает, соплями изойдешь...
Федор мешком плюхнулся прямо на прогретый асфальт и с наслаждением вытянул словно чужие, ватные с похмелья ноги. Но через минуту-другую и эта, чуточная, нечаянная крупинка удовольствия, приятно щекотнувшая было душу, улетучилась безвозвратно. Тяжелыми, налитыми мутной кровью глазами уперся Федор в кирпичную стену, опоясывающую ЛТП. По верху забора через равные промежутки торчали железные гусаки, на которых в четыре струны щерилась иголками колючая проволока. Значит — прощай свобода! Ладно бы, суток десять-пятнадцать, а то ведь на целый год? На год!.. Лева Политура, по третьему уже заходу осужденный на принудительное лечение, радовался вчера, что мало дали. Идиот припадочный...
Валерка чувствовал себя в камере предварительного задержания по домашнему уверенно. Первым делом показал Федору полустертую в углу на стене надпись, выцарапанную, как сам объяснил, гвоздем из каблука.
«Упрятали надолго». — прочитал Ведин: — «Седьмая ходка. Прощай, надежда, и любовь, на зону путь лежит мой вновь. Колыма».
— За что сидел-то, Колыма? — спросил он Валерку.
— За то что не успел вовремя смыться... — усмешливо хмыкнул тот и в упор посмотрел на Федора. Прищурился оценивающе, снова хмыкнул, легонько хлопнул. Ведина по плечу:
— Вот что, землячок! Прими кликуху от меня, вора в законе. Нарекаю тебя Студентом. Цени!
Поначалу Федор не оценил. Даже обиделся, хотя обиду свою постарался упрятать поглубже. Настоящую цену данной ему Валеркой клички он узнал позже, когда немного обтолкался среди спецконтингента. Назвав Федора Студентом, Валерка поставил его, оказывается, в ряд с блатными, теми, кто верховодит, «держит» зону. Народец этот аховый: сильный, грубый, пронырливый, но, как правило, малограмотный, а потому страсть уважающий водить снисходительную, покровительственную дружбу с человеком ученым, много чего знающим. Федор для них, с его высшим полиграфическом, как раз и стал отдушиной, позволяющей хоть изредка высунуться из волчьего мрака неписанных законов кодлы на свет Божий. Валерка знал, что делал...
Как только усталые, сморщенные, подобно выжатым лимонам, издерганные вконец переживаниями в суде мужики умостились на дощатых нарах, Валерка со скуки затеял плевать в лампочку, что тускло подмигивала из ниши над дверью. Помаленьку увлеклись вслед за ним и остальные.
Нарочно, нет ли, но в момент, когда противно всхрюкнула железная дверь, Валеркин плевок вмазался возникшему на пороге Леве Политуре точнехонько в переносицу.
Леву судили отдельно от других алкоголиков. Поутру милиция так и не смогла его отыскать; поймали ближе к обеду на станции, когда он пытался удрать из города на сборном товарном поезде.
— Ну ты и страшон, землячок! Как гад! — мигом нашелся Валерка. — Во рожа!.. Об такое мурло только лягушек бить. Пап Слав, ты кого это к нам подсаживаешь? Он же, демонюга, поди, детей ест! — Валерка ткнул пальцем в Леву. — А, землячок, кушаешь детишек-то?
Лева обалдело лупал круглыми поросячьими глазками и молча пришмыгивал фиолетовым, пупырчатым носом-хоботом. Страхолюден он, и вправду, был до мерзости. Студенистые щеки его оплыли книзу и по-бульдожьи обвисали почти до плеч, хороня в синюшных складках острый подбородок. Вывернутые слюнявые губы смахивали на жирных, судорожно дергающихся дождевых червей.
— Ну так что, хаваешь ты младенцев? — продолжал ерничать Валерка. — Держи ответ перед ворами. Ну!
Лева вздрогнул, будто от щелчка пастушьего кнута, поджался и неожиданно тонким, бабьим голоском протянул плаксиво и заискивающе: — Не ха-а-ваю...
Валерка гыгыкнул раз, другой, толкнул в бок Федора, даже всхлипнул от избытка чувств и прорвался рыкающим гоготом.
Катались со смеху по нарам мужики, сыпал за порогом бисерным хохотком старшина... Захихикал и Лева. Осторожненько, подобострастно, слегка повиливая мясистым задом: ни дать ни взять побитая собака, не знающая, чего ей ждать в следующий миг от хозяина — покаянной ласки или очередного пинка...
Звякнула автоматическим замком дверь. Прошло несколько минут, и хохот в закупоренной камере начал душить алкоголиков. Теперь они не смеялись, а ржали взахлеб, истерически, выхаркивая в воздух ядовитый сивушный перегар. Разгоряченные немытые тела исходили вонючим аммиачным потом. Нечем становилось дышать.
Валерка опомнился первым. Он прикусил губу, замотал головой, гася приступ смеха. Уставился на Федора, понял, что тот дергается уже в судорожной икоте, и вдруг коротко и резко выбросил перед собой кулак. От сильного удара в подбородок Федор упал на спину, больно саданулся затылком о шершавую стену. А Валерка подхватился с нар, оттер Леву от двери и принялся бухать что есть силы ногой в гулкое железо. Наконец снаружи приподнялся щиток наблюдательного глазка:
— Чего грохочешь? — послышалось из-за двери.
— Открой кормушку, мужики задыхаются!
— Ишь ты, курортники какие... А может, и пивка вам на похмелку поднести?
— Не блатуй, начальник! — на голос определил Валерка дежурного по райотделу. — Я ж тебе не фраер мелкий... — И снова заколотил в дверь.
— Уймись, не то повяжем!
— Открывай! — взбеленился Валерка. — Вены вскрою, сука! Отвечать будешь!
Словно пробка из бутылки с шампанским чпокнула заслонка окошка, куда задержанным подавалась еда. В проеме возникло свекольно-пунцовое от возмущения лицо дежурного:
— Доиграешься, Колыма! Давно не скручивали?! Могу устроить, если попросишь как сле... — милиционер поперхнулся хлынувшей в окошко вонью, закашлялся, отпрянул в сторону, хватил по коридору ядреным матюгом.
— Дыши глубже, командир, не бери в голову! — довольно подковырнул Валерка. — Никак западло тебе этот аромат? А ты не расстраивайся. Какие твои годы — еще привыкнешь...
В камере посвежело, алкоголики поутихли. Лева присел на край помоста, загорюнился. Валерка, улегшийся было на нарах, приподнялся, толкнул его в рыхлую спину ногой:
— Политурки бы сейчас вмазать, а, землячок?
— Ага... — встрепенулся Лева. — Это... с солюшкой... Менты поганые! Два пузыря замели...
— Да... — сочувственно кивнул Валерка. — Давай лезь на нары. Побалдей малость...
Разговор, не успев завязаться, иссяк. Каждый из шести этих пропитых, опустошенных людей, волею закона втиснутых в маленькую душную камеру, был до нутра потрясен случившимся. Всех их собрали сюда во спасение, но они этого не понимали. Они думать не хотели ни о каком спасении, ибо боялись трезвого бытия, как ножа, приставленного к горлу.
Федор задремал. Сперва лежал, прикрыв глаза, и пытался связать воедино обрывки пережитого, но впустую. Стоило только ухватить какую-нибудь мысль, как голова начинала раскалываться от режущей боли. И Федор решил слушать тишину. Да, вот так: ни о чем не думать, а просто слушать жужжащую тишину. Помогло. Боль ушла в затылок, поворочалась там сколько-то и угомонилась до поры...
Дикий звериный вой выхватил его из забытья и парализовал настолько, что онемели руки-ноги, а глаза, Федор ощутил явственно, полезли сами собой на лоб. Такого Ведину еще не доводилось видеть. Лева Политура стоял на четвереньках и заполошно выл. Из раззявленного рта его била желтая, похожая на гадючий яд, пена.
Ужас сковал всех. Даже Валерка поджался со страху в угол и, казалось, вот-вот растворится в стене, и останется от него, уркагана, одна собственноручная его надпись на шершавой штукатурке.
Неожиданно Лева оборвал вой, бессмысленно повращал мутными глазами и, прежде чем кто-либо успел пошевелиться, прыгнул на ближнего к нему алкоголика, Ваську Гниду. Тот лежал бревном, ни жив ни мертв и лишь когда Лева цапнул его зубами за ухо и урча принялся жевать, заорал благим матом.
Навалились на Леву все скопом, кроме Гниды, который плакал от боли и пережитого ужаса, придерживая пальцами разорванную мочку. Били ногами по чему придется, не глядя. Лева не кричал. Он не пытался даже свернуться, чтобы спрятать от ударов живот и голову. Лежал, вытянувшись на полу струной, и от каждого точного пинка скалился жуткой идиотской улыбкой. Он не кричал, не защищался, и потому его забили бы насмерть, не подоспей милицейская охрана.
Еще дважды за день трепала Политуру белая горячка. К ночи он наконец успокоился: дали себя знать полдесятка уколов, которые раз за разом понавтыкала ему медсестра из вытрезвителя.
Лева уснул, но остальные не сомкнули глаз до утра. Бросая время от времени сторожкие взгляды на бескровное, будто у покойника, лицо натужно храпящего Политуры, мужики занудно и скучно, словно галошу жевали, тянули из себя по очереди старые анекдоты. Никто даже не улыбнулся ни разу, но просто так лежать и молчать было невмоготу, потому и продолжали бубнить. Федор, правда, анекдоты не рассказывал: такие — скабрезные, раздевающие — не принимал, однако и у него сна не было ни в одном глазу.
Так же вот всю вчерашнюю ночь напролет промаялся Федор в своей разоренной, запущенной без ухода и пригляда квартире. И только на утренней зорьке, когда развиднелось немного в комнате и он поймал взглядом на подоконнике бутылку с недопитой вечером водкой, пришло успокоение, полегчало на душе. Тело стало легким, привычная похмельная тошнота отступила и Федор поплыл в тревожное дремотное забытье.
Обрывками снились то жена, то дочка, то забегаловка на базаре, где буфетчица Люська который год вовсю охмуряла алкашей. Но жену и дочку Федор видел смутно, расплывчато, а жирная Люськина морда проявлялась до того четко, что от двух черных, маслянисто блестевших у нее под носом и на правой щеке бородавок опять затошнило. Алкаши промеж собой звали Люську пиявкой. Ее все ненавидели и терпели как неизбежное зло.
Пиявка за стакан бормотухи скупала у городских пьяниц часы, тряпки там всякие, стянутые из дома, и перепродавала все это барахло. От того и жирела...
Х Х Х
Вдруг Федору примнилось: стоит за дверью его жена Иринка, поправляет на голове каштановый свой водопад, а четырехлетняя курносушка Аленка теребит ее за подол, куксится: «Ма-а-ма, на ручки хочу...»
Федор вздрогнул, с трудом разлепил гноящиеся веки. В дверь стучали.
«Неужто и впрямь Иринка?» — толкнула в сердце горячая волна. Он по привычке поджал ноги к животу и резко выпрямил их; бросил вправо-вниз. Запамятовал, что кровать пропил еще в прошлом месяце и вся постель его — матрац на полу.
Пятки саданули о дощатый настил, острая боль ударила в пах, окончательно вырвала из дремоты и... обозлила. «Шалава!» — психанул Федор: — «Прибежала, мать твою?.. Петух жареный, видать, в ж... клюнул...»
Откинул ударом кулака крючок, распахнул дверь. На пороге стоял папа Слава... Федор посторонился, пропуская старшину в квартиру, вопросительно и тревожно прищурился на него.
Милиционер с минуту молчал, оглядывая комнату, где из мебели остался лишь старый кухонный стол, две табуретки, да вдоль глухой стены чуть не до потолка грудились книги, затем грустно крякнул и кивнул на них:
— Чего ж не пропил-то вместе со шкафами?
— Не могу... — глухо выдавил Федор, пряча глаза.
— Д-да... Ну ладно, собирайся, давай. Поедем.
Ведин похолодел:
— Уже?
— Ну а чего ж... Ты поторапливайся, пока другие не проснулись. Расползутся, так по всему городу придется отлавливать.
— Куда там... — криво усмехнулся Федор. — Париж какой... Всех, небось, у Пиявки на базаре или на Улановой горе возьмете тепленькими...
— Возьмем, — буркнул старшина: — Чего ж...
Федор качнулся к окну. Бутылка на подоконнике притягивала к себе, звала, и воспротивиться этому хроническому зову не достало сил. Помешай старшина сейчас — плохо будет и тому и другому!
Милиционер не сдвинулся с места. Федор цапнул бутылку враз побелевшими пальцами, забился в угол, злобно затрясся. От холодного липкого пота засаднило все тело, горло забил тугой ком. Еще мгновение — и Федор закатился бы в истерике. Старшина понял это:
— Эх, люди-человеки... — горестно махнул он рукой: — Пей уж, дурь вавилонская...
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...