Тубики

После сбыта мяса случайно сбитой собаки в придорожную харчевню[1] отца терзала мысль о перспективах продажи собачатины больным туберкулезом.

– Валь, – сказал он за ужином, – ты точно уверена, что собачатиной от туберкулеза можно лечиться?

– Бабушка-покойница так говорила, – мать закивала головой, – а она умная была.

– Бабушка не довод, – скривился отец, – нужны медицинские, как говорится, докУменты.

– Где я тебе возьму медицинские документы? – всплеснула руками. – Я же не регистратура.

– Н-да, – звучно почесал затылок, – у старого ветврача что ли спросить?

– Ветврач откуда знает? Он же коров и лошадей лечит, а не тубиков.

– Он еще при Иосифе Виссарионовиче учился. Им в ликбезе могли и про собак рассказывать, нам же про куроводство рассказывали.

– А вам на куроводстве про собачье мясо не говорили? – с надеждой спросила мать. – Может посмотришь в своих конспектах?

– Там про это ничего нет.

– У тебя же книжек два шкафа, может где-нибудь написано?

– Там? – отец задумчиво посмотрел на меня. – Старшой, ты их все прочитал. Там про собачье мясо есть что-нибудь?

– Я не видел.

– Вить, ты нашел, кого спрашивать. Он же глядит в книгу, а видит фигу. Он же зачитается скоро и в дурке окажется.

– Это да, – кивнул отец, – чрезмерное чтение еще никого до добра не довело.

– Что же нам делать?

– Хорошо бы с врачами, что их лечат, поговорить.

– Кто же тебе скажет? Это надо полным дураком быть, чтобы такое сказать – если можно собачатиной лечиться, то зачем нужны врачи?

– Это оно да, эскулапы тогда не к чему. Слушай, Валь, а бабки твои, с которыми ты переписываешься.

– К которым Влада возили ногу лечить?[2]

– Да.

– Не, они туберкулез не лечат, – подумав, ответила мать, – бесполезно.

– Эврика! – папаша гулко хлопнул себя ладонью по лбу.

– Какая? – настороженно спросила мать.

– Мы сами напишем письма, – отец расцвел щербатой улыбкой.

Улыбка была щербатой из-за зуба, который выбила в Пеклихлебах повариха, подловившая его на кражах из столовой (скатерть и запасы черного перца у нас были оттуда). Впрочем, отец всем рассказывал, что лишился зуба, когда помогал КГБ задерживать банду особо опасных контрабандистов.

– Кому?

– Не в «Спортлото» же явно, – от гордости напыжился как страдающий запором совенок. – В газеты и журналы.

– Про что?

– Что болели туберкулезом и…

– Типун тебя на язык! – перебила мать и перекрестилась, а затем постучала по столешнице. – Не каркай!

– Ты не поняла.

– Все я поняла! Витя, ты авантюрист безродный. Я такую чушь писать не буду. Не хватало еще туберкулезом болеть, тьфу-тьфу-тьфу, – поплевала через плечо, угодив в Пашку.

– Валь, темный ты человек, как говорится, невежественный.

– А ты лежень комлевой! – не осталась в долгу мать.

– Сейчас не время ссориться и собачиться, – рассудительно сказал отец. – Вы жужжите как саранчовые в кукурузе, а пользы нет. Надо зарабатывать деньги, пока свобода в стране.

– Все равно, как-то нехорошо на себя болезнь примерять, – слова о деньгах не могли не найти отклика в мозгу матери. – Даже в письме.

– Это все суеверия, – авторитетно сказал отец, – даже в книге «Сто ответов верующим» написано, можешь сама почитать. Или в «Настольной книге атеиста» тоже. Ты пойми, личные ощущения, данные нам в ощущения, могут противоречить коллективной морали.

– Хорошо, – сопротивление запутавшейся в отцовской логике матери было сломлено. – Что будем писать?

– Напишем. Что болели, а как стали есть собачатину, так выздоровели. Конвертов у нас полно, писем можно не жалеть.

– Думаешь, поверят?

– Если в газете будет написано, то поверят. Сама подумай, – отец закурил, – здоровые люди всегда беззаботны, а как прижмет и заболеют, так всегда мнительные и рады заплатить за любое лечебное средство, даже, прошу заметить, самое дикое, как говорится, за панацею.

– Это да, – кивнула. – Как прижмет, так если скажут есть говно, то и говно станешь есть.

– Совершенно верно.

– И куда писать?

– Ты пиши в «Крестьянку» и «Работницу», я напишу в «Сельскую молодежь» и «Сельский механизатор». Еще в районный брехунок напишем.

– Еще хорошо в «Комсомольскую правду», – мать стала проникаться идеей супруга. – И в «Правду».

– В «Правде» не напечатают, – прищурился отец. – Хотя… – махнул рукой, – ладно, напишем.

– И про липовый сок напишем.

– Зачем?

– На всякий случай. Мало ли. И еще надо про какие-нибудь систолы и диастолы написать, для правдоподобия.

– Пиши, медицине подобные случаи известны.

– Маслякову надо написать в КВН, – внезапно вспомнила мать, – самое оно то.

Полночи родители писали письма, а наутро отец отвез пачку писем в Клиновск и там бросил в почтовый ящик.

Прошла пара месяцев. Однажды вечером позвонила из Клиновска старшая сестра отца Нина и во время разговора с матерью ненавязчиво спросила:

– Валь, у вас там собак бесхозных нет?

– Бесхозных? – мать насторожилась. – А что, решили собачку в общежитии завести?

– Да нет…

– А что? – мать яростно замахала рукой, подзывая лежащего на моем диване отца.

Отец, ссутулившись и размахивая руками будто обезьяна, подобрался к сидящей в кресле матери и начал прислушиваться к разговору.

– Они от туберкулеза помогают, – нехотя сказала тетя Нина.

Лицо отца осветилось радостью, словно он нашел бесхозный кошелек, в котором помимо мелочи шелестели еще и купюры.

– С чего ты взяла? – мать мастерски разыграла удивление.

– В газетах пишут.

– Мало ли что там напишут? Всему верить?

– Так вылечившиеся люди же пишут. Они брехать не будут.

– И что надо делать? Гладить собак? – мать корчила рожи, гримасничая и подмигивая папаше. – Или свитера из собачьей шерсти носить?

– Мясо собачье надо есть.

– Ничего себе! Слушай, Нин, – внезапная мысль пронзила мать, – а тебе это зачем? – вкрадчивым голосом спросила она, – у вас что, туберкулез?

Тетя Нина страдала эссенциальной гипертонией и была воинствующим астматиком.

– В нашей общаге чего только нет: и педикулёз и понос и хламидиоз. А недавно сосед из тюрьмы вернулся – вдруг он тубик? Мы бы с Лариской для профилактики собачатины съели.

– Так поймайте собаку и съешьте.

– У нас в городе давно кавказцы всех собак на шашлыки пустили.

– У вас столько кавказцев нет, – уличила мать. – Должны были собаки остаться.

– Остальные собаки в беляши ушли.

– Купите беляшей и ешьте.

– Знать бы, что они точно из собаки, а то могут же и из кошки сделать.

– А кошачье мясо не помогает? – сочувственно спросила мать и покрутила пальцем у виска.

– Кошачье не помогает. Да и говорят, что некоторые беляши с человечиной продают… Как тут не ошибиться?

– Профилактика – дело нужное, – солидно сказала мать. – Оно так завсегда: дешевле профилактику болезни устроить, чем лечить, тут, ты, Нин, правду говоришь.

Отец, потирая руки, пустился в пляс: будто паралитик попытался вдруг танцевать лезгинку.

– Но собачатину хорошую нынче днем с огнем не найдешь, – лицемерно сказала мать, – и на рынке не купишь. Все такое дорогое, Нин.

– Так что у вас насчет собак? – осторожно спросила тетя Нина. – Совсем тяжело?

– С хорошими собаками всегда тяжело, – мать вздохнула, – но коли такое дело…

– Что? Что?

– Кум недавно собаку Лобану привез…

– Лобан отдаст?

– Сама понимаешь, собаку кормить накладно.

– Это да.

– Но Лобан мужик хозяйственный. Сама знаешь.

Тетя Нина знала Лобана и его жену, Нину, в девичестве Лакизу, еще с Пеклихлебов, где наш отец подвизался на ниве помощника агронома и откуда уехал после того, как повариха, взбешенная постоянными пропажами черного перца, подловила отца и выбила ему зуб. Отцу вскоре повезло с назначением директором в Горовку и он, вместе с гигантскими запасами перца, бывшей столовской скатертью и часами, принадлежавшими агроному, умудрился прихватить на новое место работы и Лобана вместе с семьей.

Тетя Нина же с мужем Васей и дочкой Лариской поехала искать лучшей доли в Клиновск. Непонятно, с чего она вдруг сорвалась из колхоза-миллионера. Возможно, трудно было работать с обворованными отцом людьми. Хотя, сама она была той еще воровкой и сквалыжней.

– Так что, – мать снова мастерски вздохнула, – надо денег дать. Мы бы дали, вы же нам не чужие, – отца просто перекорежило от с трудом сдерживаемого хохота, – но у нас, сама понимаешь: Витька учится, дети больные, мне самой на больницу деньги нужны…

В трубке помолчали, потом послышался шепот: тетя Нина советовалась с дочкой.

– Хорошо, – наконец тяжело, как и подобает воинствующему астматику, сказала она, – мы заплатим. Сколько надо?

– Я же рази знаю? – удивилась мать и хотела всплеснуть руками, но вспомнив, что по телефону не видно, не стала завершать движение. – Надо спрашивать, надо торговаться. Мы же не скажем, что есть ее будем, скажем, что себе берем. Значит, надо какое-то время подержать, а это тоже расходы на кормежку.

– Хорошо, – тетя Нина вздохнула так громко, что было слышно по всему дому, – здоровье дороже. Вы покупаете собаку, а потом позвонишь и скажешь, сколько с нас.

– Нин, тут такое дело… У нас сейчас денег по нулям…

– Хорошо, я перевод сделаю завтра с утра. Только не затягивайте с собакой, шевелитесь там.

– Я понимаю, я все понимаю, – добавила сочувствия в голос мать. – Когда постоянная угроза болезни висит над головой, так это бывает страшнее самой болезни.

– Ой и не говори.

– Я вот помню…

– Валь, ладно, а то дорого по межгороду, пока. Как только собаку купите, так сразу позвони.

– Непременно, даже не волновайтеся, – положила трубку и громко засмеялась.

Отец вторил ей гулким хохотом, от которого звенел хрусталь в стенке.

– Дура твоя сестрица, – стерев слезы, сказала мать.

– Мне кажется, у Нинки половое расстройство, – глубокомысленно сказал отец.

– Дура дурой, а дошлая.

– И еще наверняка нас попытается нас наколоть с деньгами.

– Что-нибудь да выкрыжим. Но что с собакой делать?

– А что тут делать? Выпишу телятины килограмма… Сколько, кстати, в собаке мяса?

– Я откуда знаю, я что, собак ем каждый день?

– Дети мои.

– Что? – спросил я, а Пашка приготовился записывать.

– Берете безмен и взвешиваете Байкала.

– Вить, ты выдумал тоже. Куда они будут ему крюк засовывать?

– За ошейник можно.

– Ошейник денег стоит – вдруг порвут? Да и задушить Байкала могут.

– Хм… можно его в сетку посадить от картошки и за сетку зацепить.

– Не выдумывай, Байкал их покусает – лечи потом, сорок уколов делай. На глаз прикинь и выпиши.

Отец засмеялся.

– Что ты?

– Вспомнил, как Райка рыбу на глаз солила[3].

– Вить, а ты же продавал собаку, – вспомнила и мать.

– Ну?

– Баранки гну! Ее же взвешивали?

– Взвешивал же целиком, с лапами, шкурой, хвостом и головой, а мы будем Нинке одно мясо продавать. Разный вес.

– Логично.

– Я думаю, без костей, требухи и прочего ливера вполне килограммов пять должно выходить.

– А ребра?

– Что ребра?

– Бери с ребрами, у собак ребра заметные.

– Хорошо, возьму с ребрами. Мясо вообще у собак средней степени твердости, – важно изрек папаша.

Мы переглянулись, но никто ничего не понял.

Тогда в совхозе денег на зарплату не хватало (в том числе из-за отцовских авантюр), поэтому можно было под зарплату выписывать мясо, молоко, зерно, сено, комбикорм и разные остатки со склада: химзащиту, противогазы, ботинки.

– У них еще подшерсток есть, – на всякий случай поделилась знаниями мать.

– Учту, – кивнул отец.

***

Назавтра отец выписал на ферме телятины, привычно под шумок уперев ведро от доильного аппарата и еще пару увесистых шматов мяса. Вечером привез добычу домой.

– Вот.

– Не многовато ей мяса? – нахмурилась прижимистая мать.

– Так это нам на питание.

– Не жирно телятиной харчеваться? – еще больше нахмурилась, прикидывая убытки.

– Я тут большую часть спер, – щербато улыбнулся папаша.

– Экономия, – просветлела мать. – А ведро зачем?

– Оно с крышкой и защелкой, – продемонстрировал.

– Это я вижу, не слепая. Но в него доить неудобно. Ведро само большушее, а горло узкое. Проще в простое ведро.

– Я не для дойки, – смутился отец.

– А зачем?

– Сделаем самогонный аппарат.

– Из ведра?

– Из ведра: тут отводы для шлангов, лишние заглушим. Наливаем браги, защелкиваем крышку и ставим на газ – по шлангу спирт пойдет в змеевик и будем мы…

– И будешь ты как в «Самогонщиках», – чопорно поджала губы мать. – Дрожжи и сахар на брагу нужны.

– Дрожжи свои разведем. Можно от вина осадок брать.

– А сахар?

– Варенье есть, мед…

– Варенье и мед и в чай нужны.

– Да можно и без сахара, лишь бы брожение пошло. Отходы всякие найти можно. Яблоки гнилые использовать, все равно пропадают.

– Ну, если только гнилые, – помягчела мать. – Все польза будет. Главное, чтобы ты не спился.

– С чего я сопьюсь? – отмахнулся. – Если до сих пор не спился, то уже не сопьюсь.

– Посмотрим.

– А так воплотим принцип: отходы в доходы.

– Получишь с тобой доходы, как же.

– А что, я мало гешефтов проворачиваю?

– Одни убытки от твоих авантюр, Витя.

– Нет, не только убытки. Вот, например... или вот тут... или опять же... – растерянно развел руками.

– Ой, да что ты мне будешь говорить? Одни яблоки чего стоят[4].

– Зато с МММ я умнее всех оказался, – отец надулся от гордость: пальцем ткни – лопнет. – А ты все боялась и отговаривала.

– Раз в год и незаряженный дурак стреляет, – буркнула мать. – Вот и тебе повезло.

– Тут не везение. Тут, – постучал себя пальцем в лоб, – точный расчет. Сама знаешь, что агрономия наука точная.

– Вить, хватит мне баки забивать. Съезди лучше завтра на почту – деньги получи.

– Я как Фигаро тут, Фигаро там: уже получил, – достал из внутреннего кармана коричневого пиджака, добытого им в Москве, деньги и бухнул на стол. – Учитесь, пока я жив.

– Чего стоите, туидлы? – посмотрела на нас мать. – Вы что, зрение потеряли? Падайте отцу в ноги и благодарите, что не пропил, а домой принес.

– Погодите, – жестом остановил отец, – я в кресло сяду, а потом уже падайте, – уселся в старое продавленное кресло, закурил и пока мы, лежа у его ног, благодарили, блаженно, словно Чеширский кот, улыбался и пускал в нас струи дыма.

– Только стопы не лижите, – строго сказала мать, – там много микробов и бактериев всяких.

– Откуда у меня микробы? – обиделся отец.

– Откуда и у всех. Хорош пыль гонять, – прервала процесс благодарения мать. – Вставайте. И ты, Витя, закругляйся – мне Нинке позвонить надо.

Согнав отца, впорхнула в кресло и заказала межгород.

– Много не болтай, – предупредил отец, – а то в копеечку влетишь.

– Не волнуйся.

– И помни, что КГБ всех прослушивает, – показал пальцем на потолок.

Мать отмахнулась. Телефон прозвенел, мать сняла трубку.

– Алло, здравствуйте. Свечкину позовите. Что значит какую? Старшую, Нину Владимировку, – повернулась к нам. – Где-то спотыкается, тетеря мнительная.

– Говорю тебе, – пробурчал папаша, нашедший приют на диване, – половое расстройство у нее.

– Витя, не плети при детях всякую чушь. Алло. Нин, ты?

– Я, – отозвалась трубка, – что там?

– Купили, Нин, не поверишь, купили, – зачастила мать. – Такая радость, такая радость. А ведь не хотел Колька отдавать, еле уломали. Витька даже повышение ему пообещал и еще вагон и маленькую тележку всего. Такая милая собачка, так лает, хвостиком так и виляет, а глазки, какие глазки! Прямо как у нашей Лариски…

– Когда привезете? – прервала тетя Нина.

– Ну… – с сомнением посмотрела на отца. Отец начал корчить неопределенные рожи, – Витька сейчас не может, – отец неистово затряс головой, будто впервые укушенная блохой городская болонка, – возможно к концу недели. Следующей.

– Валь, а быстрее никак?

– Нин, я ее тебе на автобусе повезу? Она же тявкать будет, лаять, написает. Меня из автобуса из-за нее высадят.

– Почему она будет лаять?

– Собаки всегда лают в незнакомых местах и на незнакомых людей.

– Ты что, Валь, живьем ее собралась везти? – дошло до Свечкиной.

– Она же живая…

– Зачем мне тут живая собака?! – закричала Свечкина. – Ты в своем уме?! Меня же в общаге сожрут за собаку!

– Ты что, предлагаешь мне ее того?

– Ну да…

– Нин, я тебе что, душегубица какая? Пиявица? Своими руками живую собаку?! – мать, войдя в актерский раж, начала кричать. – Да я! Да никогда! Ты ее просто не видела: такая милая собачка, так лает, хвостиком так и виляет, а глазки, какие глазки! Прямо как у нашей Лариски…

– Валь…

– Тебе надо, ты и руби!

– Зачем же сразу рубить? – пошла на попятный тетя Нина. – Можно придушить по-тихому.

– Я не живодерка!

– А шкуру на шапку сдать можно, – попыталась подойти с другой стороны Свечкина и угадала, задев в экономной душе матери нужную струнку.

– И ты знаешь куда?

– Могу узнать.

– Хорошо, но мне придется нанять тут человека какого-нибудь, вон хоть Ваську Пепу, чтобы собачку того.

– Хорошо, – трубка протяжно вздохнула, – я ему заплачу.

– И бутылку в придачу. Сама знаешь, у нас без «жидкой валюты» никто ничего делать не будет.

– И сигарет, – прошептал отец, изображая, что курит.

– Сигарет еще надо, – повторила мать, – Пепа курильщик страшный. Того и гляди, подожжет что-нибудь.

– Хорошо, будет и бутылка и сигареты. Может Витьке бутылку посулить, чтобы быстрее приехал?

– Не вздумай мне мужика спаивать! – мать погрозила кулаком в сторону города. – Меньше чем за три бутылки он и из кабинета не выйдет.

– Хорошо, – голос тети Нины напомнил скрип ржавого ведра возле высохшего колодца, – будет три.

– Нин, я сделаю все, что смогу, чтобы его уговорить, но ты же лучше меня знаешь, какой твой братец лежень.

– Знаю, – цедила тетя Нина.

– Небось жалеешь, что в детстве не придушила? – вроде как в шутку спросила мать.

Свечкина лишь проскрежетала в ответ зубами, словно старый волк у каменного домика Наф-Нафа.

– Или пробовала? – мать понизала голос. – Пробовала?

– Ничего я не пробовала! – закричала Свечкина. – Не неси чушь! Везите собаку и побыстрее.

Трубка ехидно запиликала короткими гудками.

– Вить, ты слышал? – поразилась мать. – Твоя сестрица-выдра тебя задушить хотела в детстве.

– В этом ничего удивительного нет, – закурил отец. – Медицине подобные случаи известны давно, а Нинка с Галькой и Райкой те еще змеи, вполне могли бы придушить меня в колыбели из жадности.

– Галька младше тебя, она бы в колыбели не смогла.

– Ну потом бы могла отравить, – вывернулся папаша. – От таких сестричек чем дальше держишься, тем для здоровья пользительнее.

– Ты же смотри, чтобы она водкой тебя не отравила, – проявила заботу мать.

– Меня водкой не отравишь, – папаша самодовольно осклабился и гулко похлопал себя ладонью по животу. – Особливо на халяву, вино халявиус, как говорится по латыни.

***

Через неделю отец все-таки выбрался в город, отвезя Свечкиным вожделенное «собачье мясо». Правда, на этом успех в лечении туберкулеза собачатиной и завершился. Страну трясло и всем, даже больным, было уже не до туберкулеза.

 

[1] См рассказ «Заграница нам поможет»

[2] Мать, волнуясь, чтобы у меня не вылезла грыжа от тяжелого мешка со свининой, перешибла мне ногу чугунком и потом возила лечить по всяким бабкам. См рассказ «Гуляй-нога»

[3] См. рассказ «Ну, погоди!»

[4] См рассказ «Яблочная лихорадка»

– «Наследники Мишки Квакина. Том IV»

https://ridero.ru/books/nasledniki_mishki_kvakina_3/