Клавдия больше не придет

В подвале нашего дома помимо картошки бытовал старец Андрей. Он появился там еще при Советском Союзе, так что, выходит, лет тридцать назад, не меньше. Откуда он пришел, как обосновался в подвале и почему его до сих пор оттуда не погнали — было неведомо никому, в том числе и потому, что вопросами такими никто не задавался. У Кузнецовых трое детей и мопс, Рогожкины по субботам варят холодец, а в подвале живет старец Андрей. Привычные всем факты, воспринимаемые имманентно. 

Большинство из жителей дома принимали старца как безобидного юродивого, забота о котором делает их чуточку лучше и дарует надежду на спасение души. Но было меньшинство, включая меня, которые считали, что в любой сложной ситуации имеет смысл спускаться в глубины и обращаться к Андреевской мудрости. 

Мудрость у старца была своеобычная. 

Сейчас я направлялся к нему с вопросом, что мне делать с Мякининым, соседом по лестничной клетке. Мякинин был двуликим Янусом нашего дома, одно милое лицо которого смотрело на мир из трезвости, а второе,  демоническое — из запоев. Помимо прочего, у Мякинина была робкая прелестная жена, которая после каждой очередной выходки в мой адрес приходила и умоляла мужа простить во имя детишек. 

Пришел я к старцу не с пустыми руками, а с супом второго дня. Настоявшимся, душистым, густым. 

— О! — обрадовался старец Андрей. — Супец! Давай супец! 

В подвале было сумрачно и сыро. Мигали две лампочки, света от которых было ровно столько, чтобы подсветить темноту. Из воздухоотводов, расположенных на уровне земли, вниз били косые узкие лучи. 

Я смотрел на то, как старец Андрей с аппетитом обсасывает куриные крылышки, бросая кости кошкам, разделяющим вместе с ним подвальный кров. 

— Как вы думаете, — начал я, дождавшись, когда старец поглотит мое подношение, — пора мне уже вызывать скорую психиатрическую помощь для Мякинина или нет? Он в последний свой алкогольный заход стену общую рассверлил и всякое мне в дырку пихал. Потом извинялся страшно, стену мне штукатурил и обои переклеивал, но все равно. 

— Видал, какая? — ответил мне старец Андрей, указывая на светло-серую кошку с темной маской на морде. — Жена моя. 

Это было нормально. Старец Андрей не любил сразу отвечать на вопросы. Сначала еда, потом отвлеченный разговор, а затем уже дело. 

— Красивая, — вежливо сказал я. — Не пушистая, не гладкая, в самый раз. 

— Сука она, — с чувством сказал старец Андрей. — Пятый раз ко мне приходит. 

Он выставил передо мной кулак и принялся перечислять: 

— Первый раз пришла Клавдией, но померла быстро. И хорошо, что померла, потому что злая была ужасно. Лупила меня почем зря. Второй раз пришла Звездочкой. Я ее теленком купил, когда вдовцом стал. Думал, будет родная душа. А она однажды копытом мне так влепила, что в бедре трещина приключилась. Тоже быстро умерла от газов. 

Старец Андрей разогнул два пальца. 

— Третий раз она пришла ко мне уже сюда, в подвал, когда я из деревни-то ушел. Ну, тут уж понятно. Сукой Трюшей и пришла. Родила мне тут трех щенков, тяпнула на прощание и убёгла. Думаю, что подохла быстренько, потому что потом через полгода пришла ко мне в четвертый раз. 

Он замолчал, а я задумался — какое же может быть промежуточное звено между собакой и кошкой. Жена явно мельчала, но тогда почему она во второй раз пришла коровой, а не козой, к примеру? Или при жизни Клавдией она была гораздо больше Звездочки? Тогда и рукоприкладством могла заниматься, конечно. 

— Духом бесплотным в четвертый раз она ко мне пришла, — порушил все мои логические цепочки старец Андрей. — Намаялся я тогда с ней. Спать не давала, дышала громко, сыростью лицо трогала. Но тоже быстренько ушла, когда поп явился дом освящать. В совокупности квартир. 

Старец Андрей потянулся к мирно сидящей рядом серой кошке, но та зашипела и ударила его лапой. 

— Да, — грустно сказал Андрей. — Как была сукой, так и осталась. А что, кстати, Мякинин в отверстие пихал? 

Смена направления его мысли чуть было не застала меня врасплох. 

— Записку, свернутую в трубочку, — ответил я. — В записке значилось следующее: «Stultus stulta loquitur». Потом сухие спагетти. Почти полпачки успел засунуть. Ну и неиспользованный презерватив напоследок.  

Старец Андрей, от которого приятно и по-домашнему пахло супом, задумался. Лицо его во время раздумий претерпело метаморфозу. Начал он думать, по-старчески вздернув бородку и сморщив нос, а закончил тем, что лицо его разгладилось и сделалось по-особенному благообразным. 

— Послание это, — наконец сказал старец. — Мне послание. С третьего этажа в подвал. Суп-то с вермишелью был. Засиделся я. Залежался. Совсем немного радостей осталось, поизносилась-то душа.  Насчет Мякинина не беспокойся. Прекратит он свои бесчинства, когда сигналы перестанет перехватывать, мне предназначенные. 

Если честно, после слов о сигналах и послании я забеспокоился уже о старце Андрее. Да, до этого он мне дал с десяток толковых советов, хотя поначалу они таковыми и не выглядели. Но тут было что-то другое. 

А по поводу соседа внутри себя я решил, что больше на поводу ни у кого не пойду, что сердце мое отныне — гранитный камушек. Не знал я только, что вовсе не от Мякинина нужно было ждать беды. 

Следующей ночью я проснулся от криков за окном. Кричали тоненько, но противно. 

Я высунулся из окна и увидел освещенного фонарем старца Андрея, который стоял босиком на мокром после дождя асфальте. Он мелко подскакивал на почти прямых ногах и тряс кулачками, обратив лицо к нашим окнам. 

— Выблядки! — орал он. — Блохи слоновьи! Тупые свиньи! Вы! Вы все! 

— Андрей! — закричала Тихонова с четвертого этажа. — Ты чего разбуянился? Спать иди. 

В ответ старец Андрей спустил с себя штаны и завихлял голыми тощими бедрами. Между ними что-то болталось, но лично я подробностей разглядеть не смог. Зато разглядела зоркая Тихонова. Она сдавленно охнула и пропала из окна. Вернулась она с ведром воды, которое она и опорожнила на Андрея. 

Старец стоял мокрый и притихший. 

— Ну, хоть что-то, — пробормотал он и пошел в дом.

Ранним утром меня разбудил звонок в дверь. 

Я посмотрел в глазок. За дверью стоял старец Андрей со свертком в руках. 

— Доброе утро, — сказал я максимально иронично. — Что вам нужно от слоновьей блохи?  

— Позаботься о Клавдии, пожалуйста, — сказал старец. — Больше она ко мне приходить не сможет, так пусть поживет подольше. 

Он протянул мне сверток из одеяла, внутри которого что-то бешено извивалось. Я вспомнил ролики, в которых на ускоренной съемке были показаны кадры формирования бабочки внутри кокона. 

Когда я автоматически принял кокон в руки, шевеление внутри него прекратилось. 

— А вы куда? — тупо спросил я. 

— Настало время уплывать на льдине, — серьезно сказал старец Андрей. — И больше, пожалуй, не вернусь. Главное, чтобы страданий, прожитых мною напоследок, хватило для искупления остатка грехов. Честно сказать, не зря меня Клавдия тогда лупцевала.

— Страдания — это вы про ведро воды? — уточнил я. 

— Да, — ответил старец Андрей. — Знаешь, как мне это было неприятно? 

Потом-то я, конечно, окончательно проснулся и начал уже задавать нормальные вопросы. Начал уговаривать старца не маяться дурью, вон он какой здоровенький, прямо воплощение молодецкой силы — всем на зависть. Какая льдина? Зачем уходить? 

— У таких, как я, — ответил Андрей, — есть подарочек напоследок. Возможность самому выбирать, где и когда сдавать билет в жизнь. А когда ты половину отмеренного срока прожил в подвале, то хочется все-таки уйти под солнцем. 

Андрей дотронулся до свертка, и оттуда завыли. 

— Вот ведь сука, — ласково сказал старец. — Прощай. 

Когда он ушел, я осторожно развернул одеяло, пахнущее сеном и благородным деревом. 

Серая кошка смотрела на меня,  а я с опаской смотрел на нее. 

— Располагайтесь, Клавдия, — сказал я и махнул рукой в сторону кухни. 

Я подошел к окну. Старец Андрей легким шагом шел мимо детской площадки. Его освещало розовое закатное солнце. Когда Клавдия вспрыгнула на подоконник рядом со мной, старец обернулся и махнул нам рукой. 

— Что же символизировал неиспользованный презерватив? — спросил я сам у себя, роясь в холодильнике в поисках чего-то, подходящего на кошки. 

Когда Клавдия в ответ на мой вопрос  то ли фыркнула, то ли чихнула, я остановился и медленно закрыл холодильник. 

Мне вдруг все стало предельно ясно. Сложно было сказать, почему я повелся на весь этот бред, но некоторые больные, говорят, способны индуцировать свой психоз на других. 

Я догнал Андрея каким-то чудом, решив, что он так и пойдет на восток. 

Слов уже было сказано достаточно, так что я, подбежав сзади, просто обхватил его за узкие плечи. 

— Пойдем домой, — проворковал я так сладко, как смог. 

Уж не знаю как, но он просто вывернулся из моих рук и зашагал дальше. 

Тогда я схватил его за тонкое запястье, но Андрей опять сделал какое-то неуловимо быстрое движение кистью — и от боли мне пришлось разжать руку. 

— Не надо, — попросил он, но я не послушался. 

Я представил себе, как Андрей бредет сначала по городу, потом по пустынным окраинам, постепенно забывая себя. Как он сидит, раскачиваясь, на автобусной остановке посреди ничего, а все едут мимо. 

На этот раз я подскочил и схватил его так крепко, как мог. Я хотел поднять его над землей, но старец внезапно оказался очень тяжелым. В плече у него что-то хрустнуло, и старец тихо ойкнул. 

— Птичьи косточки, — виновато сказал он. — Зато теперь точно все. Ведра все-таки было недостаточно. Спасибо. А ты за меня не переживай. Мои дела сделаны, а вот твои — еще нет. 

Он вроде несильно ткнул меня в центр груди, но я почему-то осел на землю и опять, как тогда из окна, просто смотрел, как он уходит. 

Через бесконечные пятнадцать минут в тело вернулись силы, и я смог подняться. Отряхнувшись, я полез в карман, проверяя, на месте ли банковская карта, и отправился за кошачьим кормом. 

Когда я подходил к дому, мимо меня проследовал трезвый до прозрачности Мякинин.