Четыре зарисовочки

Апракса королевишна слишком хорошо знала своего мужа, поэтому ни словом не обмолвилась об Илье Муромце. Завела пустой разговор о расплодившихся зайцах, нещадно травивших посевы.
— Дьяк намедни предложил покупать у крестьян заячьи шкурки. Говорит, — она засмеялась, — в три дня ушастых изведут. Что посоветуешь?
Князь Владимир отпил из серебряного кубка. Поморщившись, заглянул в него и отставил.
— Что зайцы, Апраксушка, — он рассеянно снял перстень с пальца, покатал по столу. — Я сегодня велел Муромца в темницу заточить. Такие вот дела.
— Господь с тобой, — Апракса сделала вид, что крайне удивлена. — Неужто опять озорует?
— Озорует, — князь сжал кулак так, что побелели костяшки пальцев. — Калин-царь прислал тайком посланника мира просить. Мол, стар стал и на покой уйти хочет. На самом деле, у старого пса границы по швам трещат, не успевает в разные концы ратников снаряжать. Не до Киева ему сейчас. — Владимир помолчал, покрутил головой. — Я обрадовался, посланника принял, обласкал. Грамоту Калину написал. А этот мужик, «Старый казак Илья Муромец», гонца во дворе приметил, облаял, принялся Калина срамить принародно. Чалму с него сбил, халат разорвал, а когда тот за кинжал схватился, так палицей хватил, что дух из него вон.
Апракса накрыла ладонью, кулак мужа и успокаивающе погладила.
— Ох, беда. Как поступишь??
— Не знаю! — выкрикнул князь. Вскочил и снова сел. — Отрубить старому пьянице голову, да Калину послать с извинениями? Не могу. Всё же в долгу большом мы перед Ильёй. В темнице тоже долго держать не могу, дружина уже ропщет.
— А может быть, на границу к Добрыне отправить? — Апракса чуть улыбнулась. — Добрыня воин справный, обстоятельный. А взыграет у Муромца ретивое, так там и разгуляется. Нам-то что? Пусть басурмане поостерегутся.
— Солнышко ты моё, разумное, — облегчённо рассмеялся князь и снова помрачнел. — А с посланником как быть?
— Пошлём людишек отвезти тело с почестями. Отпишем, мол, Соловей-разбойник созорничал. Подкараулил на обратном пути.
— Так Илья же Соловья порешил.
— Вот пусть Калин и считает, что Муромец за посланничка сполна рассчитался.
— Ох и мудра ты, Апраксиньюшка, — Владимир уважительно посмотрел на жену.
— Мудра не мудра, а зайцы все посевы потравили, — улыбнулась та.

ХХХ

В девичестве Амельфа Тимофеевна слыла редкой красавицей и прочили ей в мужья купца или молодца-богатыря. Однако вышло так, что обвенчалась с простым кузнецом. Муж любил Амельфу до беспамятства, но с такой же силой и ревновал. Остановятся, бывало, купцы заморские коней перековать, вынесет хозяйка гостям квасу, а кузнец уже тут как тут. Глазами зло буровит, да молотом поигрывает. А уж если кто с женой словом перемолвится, тут уж и вовсе жди беды да ссоры великой. Так, долго ли, скоро ли, а перестал люд проезжий в кузницу наведываться. Впроголодь семья зажила. Кузнец же к зелену вину приохотился, так оно его в могилу и свело. Делать нечего, засучила молодая вдова рукава и встала к наковальне. Дело непростое, мужицкое, но не привыкла Амельфа без работы сидеть. Зажила побогаче, чем с мужем пьяницей.
Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Налетел раз собака-Тугарин на село, где жила Амельфа Тимофеевна. Скрутил белы рученьки верёвочкой шёлковой да на арбу бросил. Сидит рядом, зубы белые скалит, лошадей в орду правит. Амельфе путы разорвать лишь плечиком шевельнуть. Взяла бы Тугарина на одну ладонь, другой бы прихлопнула. Ан нет, лежит себе, думу думает. Может быть, и не пропадёт в полоне? Чай не молотом по наковальне бить везут?
Так и вышло. Взял её собака-Тугарин к себе в шатры осьмой женой. В первый день хотели старые жёны Амельфушку к грязной, да тяжёлой работе приставить, да с чем пришли, с тем и ушли. Рука-то у кузнеца испокон веков тяжестью славилась. Стала наша пленница на подушках шёлковых полёживать, плов покушивать, да другими жёнами помыкать. Выпала ей талан-участь есть сытненько, да спать покойненько. И побежал год за годом жизни радостной, да безмятежной. И всё бы хорошо, не занеси нелёгкая в становище басурманское казака старого Илью Муромца. Как уж он туда попал, нам неведомо, но «привязывает Илья добра коня у столба точеного», подхватывает палицу булатную и давай крушить.

Проломил Тугарину голову,
Да побил всю рать нечестивую,
Да пожёг огнём шатры шёлковы,
Да пожрал весь плов из баранины.

Наозорничавшись и натешившись вволю, заприметил старый казак нашу Амельфу Тимофеевну.
— Ах, и лёгкую же смерть принял пёс Тугарин, — застонал Муромец. — Это идолище поганое жён и матерей наших в полоне держит, души христианские мучает. Возрадуйся, добра женщина, не глумиться больше над тобой собакам басурманским. Заберу на заставу. Будешь стряпать, порты стирать, да судьбу благодарить.
Посадил перед собой на коня и увёз.

ХХХ

На ворогов выехали нечаянно. Видимо, какой-то степной князёк собрался малыми силами миновать границу и на скорую руку поживиться. Завидя богатырей, басурмане ощетинились копьями и попятились.
— Пусть уходят? — позёвывая, спросил Муромец.
— Не для того мы здесь приставлены, — вытащил меч из ножен Добрыня, — А ну, разгоняй коней, добры молодцы.
От жалкого войска отделился пяток всадников и бросился наутёк. Первым, судя по расшитому золоту халату, скакал князёк.
— Ты, Алёша, — махнул рукой в сторону беглецов Добрыня, не дай этим уйти, а с остальными сами управимся.
Алёша хлестнул коня и понёсся вдогонку. Когда до убегающих осталось с полсотни локтей, осадил гнедого и вложил в лук первую стрелу...
Вернулся он на заставу первым. Амельфа Тимофеевна, лениво отмахиваясь от мух, возилась с бараньими потрохами, мокнущими в кадушке. Судя по стоявшему рядом бочонку с брагой, бабка пребывала в благодушном настроении.
— Никак побили дружков твоих? — усмехнулась Тимофеевна.
— Нехорошо говоришь, — присел рядом Алёша. — Добрыня с Ильёй защита земли нашей. Опора града Киева. Ты вот что ни день бранишься, а о богатырях калики перехожие былины складывают. О деяниях, да о подвигах.
— Знамо нам про их подвиги, — Амельфа Тимофеевна длинно сплюнула в костёр. — Аль не слыхал, как Добрыня своей жёнушке голову срубил.
— Да ты пьяна, что ли, бабка Амельфа? — изумился Алёша. — Как язык-то повернулся такое молвить?
— Да уж о том, поди, один ты, невинная душа, не ведаешь, — невесело рассмеялась бабка. — Богатырь-то наш, было времечко, по праву руку от князя Владимира сиживал да тайные поручения сполнял. То на смертный бой вызовет неугодного, то послом к степнякам поедет, то за чаркой слова потаённые подслушает. И уж такую власть поимел, что всё ему дозволено стало. Выбрал себе в жёны перву красавицу на граде Киеве — Марину Кайдальевну. Силком под венец повёл, а когда та сказала, что не люб, сабелькой и укоротил.
Бабка не спеша зачерпнула ковшиком браги, шумно выпила. Алёша слушал затаив дыхание.
— Пришёл к князю и наплёл, что околдовала его Маринушка, что зельем волшебным опоила. И чернокнижница она, и злодейка, и по ночам змеёй оборачивается. Убоялся Владимир смуты в граде Киеве да и послал слугу верного на заставу, от греха подальше. А тут Добрынюшка и дружка обрёл себе под стать, упыря Илью Муромца.
— Ох, бабушка, говори, да не заговаривайся! Муромец Тугарина сгубил, да тебя из полона вызволил.
— А ведь говорила дураку гололобому! — грохнула оземь ковшик Амельфа Тимофеевна. — Хватит по шатрам, да кибиткам жить. Осядем у моря, терем каменный выстроим, детишек заведём. Так, нет же! Злата-жемчуга полные мошны, а мыкается по степи, как пёс безродный. Вот и довоевался, нехристь.
— Ты о ком это? — растерялся Алёша.
— Ох, заболталась я, — засуетилась бабка. — Вон и дружки твои едут, а обед не готов. Опять Муромец лаяться будет.

ХХХ

Алексей, сидя в тени шатра, удручённо рассматривал сапоги. Кожа потемнела, а местами потрескалась. Сколько ещё прослужат и где брать новую пару? Стыдно людям на глаза показаться, хотя, вон, Муромец ходит в лаптях и в ус не дует.
— Хорошо, что дождей здесь не бывает, — вслух произнёс Алёша. Задумчиво окинул взглядом небо и заметил вдали чёрную точку. — Всадник! Добрыня Никитич, никак гонец к нам пожаловал.
— Почивает Добрынюшка, — из шатра, потягиваясь, вылез заспанный Муромец. Борода и волосы всклокочены. Несвежие рубаха и порты знавали лучшие времена. Илья наступил босой ногой на колючку и лениво выругался. Всадник же тем временем приближался и Алексей поспешил застегнуть кафтан. Завидев пограничников, гонец радостно что-то выкрикнул, хлестнул коня и вихрем ворвался на становище. Чуть не загнав буланого в костёр, лихо осадил его, легко соскочил и гаркнул Муромцу, — Эй, мужик, коня напои. Да дай сначала отдышаться, лапотник.
Глаза Ильи загорелись неподдельным восторгом. Он ссутулился и, непрерывно кланяясь, загнусавил, — Будет исполнено, свет добрый молодец. Сейчас водицы ключевой расстараюсь.
Горбясь и ухмыляясь, Муромец поспешил за шатёр, успев подмигнуть Алёше.
— Иван Гостиный Сын, — как равный равному, поклонился прибывший Алёше. — Здесь застава Добрынина?
— Тут, — поклонился в ответ Попович. — Вести какие из града Киева, али грамотку привёз?
— Тешится князь Владимир, — весело рассмеялся молодец. — Поспорил с гостем ордынским, что я быстрее басурманина до заставы доскачу и обратно вернусь. Вёрст на полста неверного обогнал. Сейчас коня напою и вспять отправлюсь.
Появился Илья с ушатом воды. Поставил перед буланым и застыл с дурашливой улыбкой.
— А откуда у тебя, богатырь, жеребец? — бабка задумчиво огладила пьющего коня. — Таких на свете раз-два и обчёлся.
— В бою взял, — снисходительно ответил Иван Гостиный Сын. — Слыхала про Тугарина Змеевича?
— И что ж Тугарин? — Муромец тоже подошёл к коню. — Сбежал, поди?
— От меня не убежишь, — усмехнулся молодец. — На голову укоротил поганого.
— Ох и горяч ты, — воскликнул Илья, легко сграбастал и повалил молодца. — Ну а я остужу.
Вытащил из портов верёвку и вмиг скрутил гостя.
— Да как смеешь? — забился в путах Гостиный сын.
Амельфа Тимофеевна протянула Муромцу пучок розог.
— Это за мужика, — прут со свистом рассёк воздух. — Это за лапотника. Говоришь, Тугарина сгубил?
— Сгубил, — неуверенно прошептал тот и немедленно вскрикнул от боли.
— Ты?
— Не знаю кто, — чуть не плакал молодец. — Я конька у купцов сторговал.
— Это чтоб не врал добрым людям, — тешился Илья, взмахивая рукой. — Ещё чем хвастал?
— Говорил, что рабыню-красавицу отбил, — краснея от стыда выдохнул Иван Гостиный Сын.
— Какую такую красавицу?
— Полонянку, Амельфу Тимофеевну.
— Нашу Тимофеевну? — удивился Алёша.
Рука Муромца замерла в воздухе.
— Оставь его, Илюша, — глухо сказала бабка и, повернувшись, пошла прочь.
— Что ж, правду молодец молвит, — позёвывая, рядом с Алёшей стоял Добрыня. — Амельфа, было время, первой красавицей слыла на границе. — За дело порешь, Илья? — кивнул на Гостиного Сына.
— Начинал за дело, — отложил розгу Муромец и посмотрел на старуху, одиноко сгорбившуюся у костерка.
Помолчал.
— У меня в шатре, в тряпице перстенёк схоронен, — внезапно сказал Илья. — На седло новое хотел сменять. Пойду, принесу.
— Дело хорошее, — согласно покивал Добрыня.
Затем они, подталкивая друг друга, подошли к Амельфе Тимофеевне, подсели рядом. Илья, глядя в сторону, протянул старухе свёрток.
Алёша, тем временем, разрезал верёвки и освободил пленника.
— Зла не держи, — подвёл он коня. — Скучно у нас-то.
— Да что б..., — начал было Иван Гостиный Сын, но смолчал. Вскочил в седло, поморщился и, стегнув плёткой жеребца, тяжело поскакал обратно. Алексей перекрестил удаляющегося всадника и пошёл к своим.