Время узнать (часть 2)

Она резко сворачивает налево и едет вдоль железки до Оранжерейной. Сворачивает и едет вперед. Паркуется, выходит и замирает перед кафе, с явным недоумением рассматривая вывеску. Потом все же делает шаг ко входу, открывает дверь и спускается по ступенькам в зал. Сворачивает налево и идет к столику у окна.  Садится и заказывает две чашки кофе, подняв руку и обратив на себя внимание.  Странно, но у меня на миг пробежал холодок недоумения по спине и удивился; «Мне? Заметила? Узнала? Как давно поняла, что я топчусь за её спиной?»  Но она смотрит в окно, снова потеряв интерес к окружающим.  Я выдыхаю и сажусь за соседний столик за её спиной. Оператор ставит камеру на стол и выстраивает кадр через пару столов по диагонали. А она просто смотрит в окно, ожидая кофе. И его приносят. Ставят чашки на стол. И она одну подвигает к себе, делает глоток и вдруг говорит:

— Тебе нравится, как я выгляжу?

Меня снова окатывает холодом, и я чуть не брякаю вслух:

— Да. — Но она успевает произнести раньше:

— Знаешь сколько раз за эти двадцать лет я представляла нашу встречу? Как я собирала себя по кусочкам в надежде, что однажды приеду и встану перед тобой? Здесь. В этом кафе. Позвоню и назначу встречу. Здесь, в этом кафе. Верней не в этом, а в том, что здесь было раньше.  Пройду всю Оранжерейную, выщелкивая каблуками, каждый прожитый день, начинающийся вопросом: «Как можно быть такой дурой?» Отстукивая последний секунды ожидания. Видя, как в твоих глазах начинает тлеть желание…

Она вдруг смеется.

— Помнишь? Знаешь, Бор, почему наша история такая нестерпимо болезненная? Мы её недопрожили. Ничего нет хуже истории, оставшейся без развязки. Прерванный оргазм. Как в наших играх. Помнишь? А потом разжигание страсти улыбками, случайными касаниями, взглядами? И уход от объятий, от близости. Игры с другими… Нельзя постоянно поднимать планку, оттягивая финал… Думаю, ты уже знаешь, что я вернулась. И значит скоро пробки из бутылок с не добродившим вином полетят вверх. Я готова поставить точку и забыть тебя. Навсегда. Осталось немного. Дай мне два дня.

Она допила свой кофе. Добавила сахар во вторую, размешала и оставила чашку на столе. Положила под чашку пару, сложенных купюр, кивнув официанту и вышла, стуча каблучками. Я сидел и спокойно пил свой кофе, понимая, что на сегодня всё. Сейчас она поедет домой к неведомой мне Тусе.

— Она ушла, Марк. Ты чего сидишь?

— Поехали домой. Вить, ничего не режь. Скинь мне весь материал. Хочу посмотреть. Завтра у неё лекция.  Будем снова снимать. Наших предупреди.

Я протянул ему ключи от машины.

— Я еще немного посижу и приду.

— Что она тебе сказала?

— Мне? Не мне. Вот в чем загадка. Кому?

Парень вышел, а я продолжал сидеть. Что-то ворочалось в груди, задавая вопросы. Кто этот Бор, с которым она говорит? Муж? Возлюбленный? Бывший жених? Любовник? Ну, да. Любовник. Прерванный оргазм. Игры с другими. С мужьями, даже с бывшими, так не говорят. Я отчего-то стал злиться, примеряя на себя роли её мужчин. И вдруг полыхнуло всё, и опало пеплом. Какого? Какое ты имеешь право? Её жизнь не имеет никакого отношения к тебе. Или уже имеет? И даже если так… Но её мужчины — её личная собственность и ты здесь не причем. Ты и так в своем профессиональном любопытстве кажется перешел черту. Или? Или профессия тут уже не причем?.. Я сделал последний глоток, разом допивая кофе и вышел. Завтра снимаю лекцию и ни в чьи личные жизни не лезу. Точка.

 Хватило меня часа на два. Витька прислал материалы. Метаморфозы её личности задевали, что-то глубоко спрятанное и вибрирующее так сильно, что не давали отпустить желание распутать этот клубок. Где настоящая? Какая настоящая? Насмешливая, умная, независимая — Белка в самолете. Пара минут общения, но каков пассаж? Уверенная, знающая себе цену, контролирующая огромную аудиторию и вызывающая восхищение у слушателей. Я же вижу, что она с ними делает. Что с ними? Я помню, что она сделала со мной. Я за ней побежал… Хаотично движущаяся, нигде не задерживающаяся, с выражением легкого любопытства, будто проводящая эксперимент над собой.  Даже порой скучная в своих метаниях. И вдруг растерянная, мечущаяся, раздавленная на пустом перроне в Пушкине.  А это её стояние на краю перрона? Если бы в этот момент действительно могла пойти электричка, она могла бы сделать шаг вперед? Хотела когда-то давно? Не сделала. Жалеет? А выражение лица с каким она сидела на корточках?

Я закрыл крышку ноутбука, чтобы не видеть это лицо и набрал номер Юленьки. Её бы по имяотчеству величать, а она всё ещё для всех Юленька Что ж попытка не пытка, а вдруг не сочтет наглостью звонок в столь поздний час. Надо же приняла вызов и достаточно быстро.

— Ой, что-то случилось?

— Нет-нет, Юленька, всё замечательно. Просто посмотрел отснятый материал и как-то жалко резать такую красоту. Хочется, наоборот, доснять полный метр, а не просто короткий репортаж.

— Ой, правда? Шеф будет сказочно доволен.  Я так рада.

— Я тоже. Но у меня есть вопросы. Юля, а раскройте секрет, почему Изабеллу Юрьевну ваши коллеги назвали Изометрией?

— Изу? Так она у нас на первом курсе всем делала изометрию объекта. Любой сложности.  Могла на один план сделать до десятка вариантов, играя с высотой объекта или с его частями. У неё талант объемного видения.

— А вы откуда это знаете?

— Я? Так мы учились вместе. И я, и она, и те двое, что перед лекцией заходили в приемную.  — Она рассмеялась задорным молодым, чуть кокетливым смехом.

— Не может быть. Я уверен был, что вы моложе. Лет на десять. — Польстил я и тут же спросил главное, то ради чего звонил. — Тогда вы точно знаете кто такой Бор.

— Борька Соснов.  Она его звала Сосновый Бор.

— А кто он ей? — в телефоне вдруг наступила тишина, а потом Юля театрально зевнула и спросила:

— Что вы спросили, Марк?  Простите отвлеклась.  Поздно уже. Может все оставим до завтра?

Я проиграл. Мне ничего не оставалось, как извиниться за поздний звонок и проститься. Бор. Борис Соснов.  Учились вместе. Двадцать лет назад были близки. Я потер руками глаза. Вот, и зачем он мне? Я еще помотал записи туда-сюда, поражаясь преображениям, в принципе, обыкновенного лица. В какое-то мгновение, это лицо только безумец назвал бы красивым. Я отмотал на быстрой вперед и вдруг застыл, глядя в лицо, которое только безумец не назвал бы прекрасным. И снова безликая серость. А здесь старше лет на двадцать, почти старуха. А здесь лукаво подмигивает аудитории, словно ей лет пятнадцать, и она только что нашкодила… Так, всё. Не женщина, а генератор эмоций. Хватит на сегодня. И так себя уже ощущаю кобелем на охоте. Взял след. Вопрос… кто взял журналист или я?

— И где тебя носит, божье наказание? Звонить не звоню, боюсь ты за рулем будешь. Я так нервничаю, когда мне звонят, когда я веду машину. Дергаюсь. Руль бросаю и начинаю шарить рукой везде. А телефон, конечно, не находится. Начинаю тормозить, искать куда бы приткнуться, а мне сигналят. В общем… другим не звоню. Извелась уже вся.

— Не иди на поводу у нервной системы, Тусь. Эта система твоя и ты ей управляешь. А не наоборот.  — Я обняла подружку изо всех сил и прижав к себе вдруг сказала. — Если б ты знала, как я тебя люблю. И Лешку твоего тоже.  Пойдемте посидим где-нибудь? Там, где музыка живая.

— Завтра посидим. После театра, Изь. Тут такое дело… — Туся смущенно, так как умела только она, пожала плечами.

— Что ты мямлишь, рыбка, боишься, что она испугается и убежит? — Лешка протиснулся в тесную прихожую и протянул руки, принимая у меня куртку. — Изя, пацаны приехали.  Тебя же так давно не было, а они сегодня твой монолог прослушали. Впечатлились. И мы тут пока тебя ждем уже по чуть-чуть приняли. Не пугай меня, кивни, что ты не испугалась и не убежишь!

— Ага, сейчас. Валенки только зашнурую и убегу. — Я просунула голову в проём двери и выдохнула. Бора не было. Хорошо.  Я пока не готова его видеть. Мне нужно еще пару дней. И я шагнула в комнату, к накрытому столу, к встающим на встречу мне Болику и Лёлику — Петьке Большакову и Костику Лёвину. И я запела, делая па согласно инструкции Соломона Кляра — Кавалеры приглашают дамов! Там, где брошка, там перед. Две шаги налево, две шаги направо, Шаг вперед и поворот…

Я подхватила мальчиков под руки и сделала пару шагов, вовлекая их в танец. Лешка с Тусей подпели мне, хохоча и отбивая ритм. А парни не забыли и в нужном месте подхватили меня за талию, приподнимая так, что я могла, как в молодости, помахать ногами пока они делали финальный разворот. Это их и добило. Мы все рухнули на диван, продолжая смеяться.

— Изометрия, ты как была оторва, так и осталась.

— Ты только моим студентам об этом не рассказывай.

— Ни за что! — вскричал Болик.

— Никогда! — вскочил Лёлик и шаркнул ножкой.

Туся внесла блюдо с запечённой курицей и махнула рукой на ребят.

— Брысь на стулья. На диване мы посидим с Изей.

— Что значит, брысь, мы — не коты! — хором возмутились оба, но покорно встали, освобождая хозяйке место.  Костик, правда, поворчал для проформы. — Мы может хотели её потискать.

— Я тоже хочу её потискать. Брысь!

Мы ели, смеялись, что-то вспоминали, перескакивали с одного на другое и это было так легко, правильно, естественно, что я даже пожалела, что так давно не позволяла себе жить, не контролируя выражение лица.

— На втором или третьем курсе в КВНе вы это безобразие исполняли?

— На третьем.

— Нет. На втором. Это было до пришествия в её жизнь Бора, — Лёлик сунул в рот огурец и с набитым ртом продолжил. — Я точно помню. У меня столько было надежд на вечер после… Что?

Это «что» повисло в мгновенно наступившей тишине, а я не хотела портить никому вечер и толкнула застывшую подругу в бок.

— Фотки остались? Встряхнем память? Второй или третий?

Туся мгновенно разморозилась и вскочила.

— А то! Леха, где наши фотки?

И он, повинуясь не высказанной просьбе тут же встал, открыл дверку антресоли ещё советской стенки и достал коробку.

— Тут, дорогая.  Держи. — И вручил ей, усаживая.

Мы открыли крышку. Сверху лежала наша стройотрядовская. Я верхом на мотоцикле, а Туся обнимает меня, и её голова лежит на моём плече. У нас одна пара кожаных старых мотоциклетных краг, и мы её поделили по-сестрински. Моя на правой руке, которой я сжимаю руль. У неё на левой, той которой она меня обнимает. Попытки сделать из нас кинодив закончились косынкой в крупный горох и пластмассовых солнечных очках. Была еще обильно намазанная помада, но на черно-белой фотографии не видно её цвета.

— Красная помада Людки Сандул.

— Я только что думала о том, что я не помню цвет! А ты помнишь! — я задыхалась от восторга и радости, тыкала Туську пальцем в бок, а она дула губы и возмущалась.

— Еще бы! Она меня сожрала потом!  Меряла линейкой и уверяла, что мы на свои наглые рожи полтюбика измазали.

 Я взяла следующую фотографию. Потом еще одну и еще. Мы, прижавшись друг к другу головами и плечами, вытаскивали новые, вспоминая те дни, когда они были сделаны.  И потерялись в нашем то шепоте, то смехе так, что совершенно забыли об окружающих. Я вытащила очередной снимок и поинтересовалась.

— Тусь, а почему не альбом?  Сейчас уже никто не хранил фотографии в коробках.

— А это, дорогая, не коробка. Это ящик Пандоры, и она по нему гадает. Говорит, что никогда нельзя сказать какая фотография будет следующей. — Леша, не заметно убравший со стола, поставил перед нами по чашке чая. И присел рядом. — Знаешь, она уверяет, что если в чем-то сомневаешься, то нужно просто подумать, задать вопрос, а потом вытащить, не глядя фотографию. И всё становится ясно.

Я подняла голову, устыдясь, что сижу как в гостях, совершенно не помогая, и только сейчас заметила, что парни ушли. Когда? Давно? Но очередная фотография меня снова отвлекла, а потом я сощурилась и пристально посмотрела на подругу.

— Анастасия Павловна, скажите-ка мне, как вы — комсомолка, спортсменка и очень красивая девушка, докатились до гаданий на фотографиях? Никогда за вами не было замечено страсти к эзотерике.

— Тьфу, на тебя, божье наказание, у меня даже пальцы похолодели, как на комсомольском собрании. Прямо Колей Мезенцевым понесло. Да так…- она замолчала, подбирая слово, — пахуче. Вот давай! Загадывай и тащи!

Я сложила губки гузкой и закивала.

— Вот же дурища, — заржал Лешка. — Ты где сегодня омолодину наглоталась. Я и забыл это твоё «Ага — счас». Давай! Я не шучу.

— Ладно! — Я демонстративно зажмурилась и вдруг в голове пронеслось «Бор». Сунула руку в кипу и вытащила одну из-под нескольких слоев других. Я сидела в этой комнате, на этом же диване, в клетчатой Туськиной рубашке. Слева Бор и его голова лежит на моем плече. Справа Туся. И мы все счастливы. И я улыбаюсь. Фотография выпала у меня из рук, и я подошла к зеркалу.

— Не убирай. Я счас.

Я улыбнулась себе. Уголки губ не приподнялись ни на миллиметр. Но я улыбалась. Я потянула их вверх.

— Не получается, ребята. Я не могу так улыбнуться. Не получается. Но… кажется мы все тогда были счастливы. Очень. Жалко, что он меня не любил…

 Я еще раз оглянулась на зеркало и вернулась к столу.

— Так и что мы будем завтра смотреть? В какой теяньтер мы поедем? Будем брать извозчика или я не буду сдавать машинку, и мы потом покатаемся по ночному Питеру?

— Сдавай, дорогая. Я вас буду выгуливать. И на лекцию твою поедем вместе. Берите с собой парадный туалет. У Болика в лаборантской после лекции переоденетесь и поедем. Цыган не обещаю с медведями, но шампань вы завтра пить будете…

Я отправил команду за час, как вчера, а сам решил задержаться и приехать позже. Неловкость перед Юленькой давала о себе знать. Чувствовал себя, как потерявший бдительность профессор Плейшнер. Было ясно, что мне уже ничего не узнать у секретаря ректора, а хотелось… Я пометался минут пятнадцать и сдался. Купил по дороге десерт и розу, и теперь шел в сторону приемной из которой, как вспышки фейерверков, время от времени взлетали взрывы смеха.

— Любопытственно. И что там происходит? — задал я сам себе вопрос и открыл дверь.

Посреди приемной стоял мужчина, обнимая одновременно двух женщин. Правой рукой мою Белку, а левой — красивущую блондинку. И все трое залихватски смеялись. Не трое. Все в приемной хохотали. Юленька. Давешние два преподавателя. Ректор… Я сделал шаг назад. Вот здесь и сейчас — я лишний. Это не мое время. Я посмотрел на свои руки и почувствовал себя нелепым, а эта роза и коробочка с десертом. Фу! Я положил их на ближайший подоконник и пошел в аудиторию. Посмотрим, чем нас поразит смеющаяся Белль.

Смеющаяся Белль пришла секунда в секунду и её свита тоже. Она снова была в шелке рубашки, почти телесного цвета, и терракотовых джинсах. В кроссовках и с зачесанными назад волосами. Она прошлась по кафедре туда-сюда и вдруг сказала.

— Намерение. Желание. Воплощение. Вот три основы созидания.  Вы — творцы! И когда вы заняты творчеством, не важно каким, вы должны намереваться создать шедевр.

— Даже, если я намереваюсь создать ребенка? — выкрикнул какой-то мальчишка с задних рядов.

Она рассмеялась, откинув голову назад и какое-то время так счастливо улыбалась, словно именно этого вопроса она и ждала.

— Особенно в этот момент, молодой человек. Вы должны быть уверены, что вашей любви хватит на создание гения, а пока не уверены, лучше пользуйтесь презервативом. Посредственностей и так много наплодили.

Она села и сложила ладони на стол.

— Все вопросы по окончании лекции. Я дам вам полчаса. И так… Намерение. Желание. Воплощение…

Я сидел и слушал, поражаясь простоте мысли, уложенной в минимум слов. Эта простота, как неожиданно найденный золотой ключик, открывала дверь за нарисованным камином папы Карло и все становилось просто и понятно. Ты должен иметь намерение выйти в путь и дойти до конца, иначе тот огонь, который горит вдали, и тепло которого тебе поможет завтра, потухнет и мир утратит, что-то очень важное и необходимое всем. Загадку улыбки Джоконды. Девочку, танцующую на шаре. Лунную сонату и чьи-то стихи. Я наслаждался потоком слов, в который попал случайно и совершенно не чувствовал времени. Она вдруг встала, сложив руки на груди, и сказала:

— Помните. В каждом из вас живет божественная искра Творца. И только от вас зависит будет ли счастлив ребенок, живущий в доме, который вы сотворили.  Не тряситесь над своим даром, как скупой рыцарь над златом.  Чем больше вы отдаете, тем больше вам воздается. И я не о почестях и славе. Как только вы задумались о тщеславном — вы перестаете быть творцом.

— И кем же мы становимся? — снова спросил тот же мальчишеский голос.

— Ремесленниками…

Она пожала плечами и отступила на шаг, чуть задрав подбородок, словно бросая вызов аудитории. Но та молчала, осмысливая услышанное.

— Что ж, если нет вопросов, то позвольте откланяться.

Она кивнула и пошла на выход. Её друзья тут же к ней присоединились, а я замешкался, решая идти за ней или нет. Решил не бежать, как вчера. Вместо этого вышел и не спеша побрёл к приемной. Нужно было обсудить завтрашнее расписание и узнать будет ли в нём принимать участие Изабелла Юрьевна. Моя роза все так же лежала на подоконнике, а вот десерт… видимо кому-то скрасит вечер.

Юля сидела в тишине и смотрела в монитор компьютера.

— Юля, простите меня за вчерашний поздний звонок. Мне честное слово стыдно. За все. За то, что потревожил в личное время. За то, полез с не уместными вопросами… о личном. Мне не стоило этого делать. Простите.

Юля подняла глаза, в которых не пролившиеся слёзы, склеили ресницы и вдруг улыбнулась:

— Хотите я вам их покажу.

— Кого? — я не понял сразу.

— Изабо и Бора. Мы их звали — Изабор.

Она повернула монитор. Белль стояла в объятьях мужчины, склонившемуся к её уху, с широко распахнутыми глазами, в которых и сейчас горело пламя. Да и мужчина, обнимающий её со спины, накрывший её руки своими, едва сдерживал страсть.

— Они никогда не разжимали рук. Так и ходили, держась как дети и переплетя пальцы.

— Но они не вместе. Что случилось?

— Ни он, ни она не сказали никому. Просто однажды она не пришла на работу. А потом спустя время, позвонила и попросила прислать ей трудовую книжку «до востребования».

— И вы не спросили? Причину.

— Спросила. Она сказала, что мама заболела.

Юля развернула монитор к себе и спросила уже другим тоном:

— Так чем вам помочь, Марк?

Я получил распечатку расписания и вышел. Впереди стукнулась, распахнутая резко дверь из неё вышли две дамы в вечерних платьях и вслед им полетело:

— Девочки, не передумали? Может и мы с вами в театр?

— Нет. Вы будете ёрзать, просить коньяку и мешать наслаждаться.

— Лёхе привет…

Мужчины картинно дуэтом вздохнули и закрыли дверь. А я пошел следом, к выходу из здания.

— Значит театр.

 Я уже прошел мимо, закрывшейся аудитории, когда родившаяся мысль, развернула меня и я вернулся.

— Здравствуйте. Я снимаю фильм об Изабелле Юрьевне. Вы её близкие друзья. Поговорим? Где-нибудь в кафе. Не обедал еще сегодня. Совместим приятное с полезным, если вы не против?