Лето эпохи Постмодерна

На сине-зелёных полянах голубые птицы прямо на земле вьют гнёзда; подросшие птенцы улетают в сиренево-фиолетовые сады в стиле фэнтези.

Из глубин 19 века требует положить с прибором на рациональный мир, на рационализм вообще — великий Артюр Рембо. «Долой разум, да здравствует гений» — бушует Рембо. И ему не возразишь... вернее сказать, ему не возражают — так как о нем в наше время вообще не думает никто. Однако эстетика — всё равно будущее человечества. — Человек будущего будет жить чувствами и ощущениями эстетическими. Правда, это будет куда как нескоро и, самое обидное, этого может и не случиться — то есть такое время может просто не настать.

Белые паруса на небе — облака. Они — ни в каком стиле, они — в стиле никаком, они какие есть, в стиле — это картины художников. Ровная поверхность земли и необъятная даль — хорошо, — дышать легко. И лето.

«Разрази меня гром!» — говорит одуревший от рома корсар — так как впереди его — огромное белое пятно — наше время — то бишь его, корсара, несбывшееся (к счастью!) будущее. Слышали, недавно с конвейера сошла экспериментальная партия манекенов-гермафродитов? — кто-то вспомнил сказку Гримм про новое платье короля и решил в такие же платья сих манекенов обряжать — со всеми вытекающими последствиями: мол, кто не видит изумительного одеяния, тот лох, дурак и тому подобное. Дикий капитализм, модернизм, надо признать, стимулирует оригинальность: порой, — в некоторых сферах жизни — не соригинальничаешь, не заработаешь.

Куда ни плюнь, кругом города. Города — вот удивительно! — они людьми созданы и людьми же не поняты! Каждый город имеет сердце, а кто это сердце создал или, кто его в город вложил, живое и пульсирующее — никто не знает, ни архитектор, ни мэр, никто. А если кто и в городах что-то понимает, то это писатели и поэты урбанисты. Но таких обидно мало в мире кротов, — урбанисты миру кротов нужны точно так же, как Артюр Рембо.
(Человек сейчас неуклонно эволюционирует к кроту. И не просто к кроту — обыкновенному, живому, нормальному, — а к какому-то киборгу-кроту. Бррр. Но это, видимо, эволюция временная — иначе как это связать с восточными теориями кальп, махакальп — и как не верить восточным теориям? — да они и оптимистичные, эти теории, если подумать)

Все в этом мире делится на частности и уходит в тайны — каждая частность уходит в какую-то тайну... или, наоборот, исходит из нее, из тайны. Но так или иначе, мир в целом открыт, а тайнами являются частности. А если же говорить о значимости — о том что более значимо, частности или целое... то это вопрос мутный, и лишь бесспорно одно: все делить на большое и малое более всего любят дураки. Почему-то. И фразу «Буря в стакане воды» — как пренебрежительное отношение к «мелочам» — тоже придумал дурак.
(А, положим, Александр Герцен, напротив, дураком не был, и потому в прологе к одному из рассказов данный тезис опроверг, заявив: «Но в каждой задержанной былинке несущегося вихря те же мотивы, те же силы, как в землетрясениях и переворотах, — и буря в стакане воды, над которой столько смеялись, вовсе не так далека от бури на море, как кажется». Кстати, рассказ — преотличный! Кто не читал, настоятельно рекомендую прочесть. «Трагедия за стаканом грога» называется.)

А между тем, китаец Пук знал в одном городе старый чердак, где жили грачи. Чердак принадлежал четырёхэтажному, начала 20-го века постройки дому, и там жили грачи... ну, или не вполне, может, жили, может, ночевали там только, на ночлег прилетали туда... но тем не менее. Грачей было немного, особи 3 или 4, может быть, 5. Самки они были или самцы, кем друг другу приходились, их внутренние взаимоотношения — не суть. Суть — они там по ночам на чердаке на птичьем своём языке о чём-то очень подолгу говорили и... что-то решали! Что решали? Уж не судьбы ли чьи-то, — людские судьбы — решали они?... и уж не членами ли жуткого тайного общества были они? И не твою ли, читающего сейчас эти строки, они решали судьбу именно этой ночью? — Ведь может быть, как раз твою? Нет? А почему нет? Почему ты в этом уверен так? Я, в том, что касается таких вещей, не уверен ни в чём. Так что, возможно, всё дело действительно не в количестве поставленных тобой свечей в церквях, а том чердаке... в тайных решениях мудрых грачей.

Рвите паруса современности в клочья! И паруса прошлого тоже рвите — вилами и крючьями футуризма! Негоже плыть в будущее на таких парусах. Футуризм плох, но... вы только вчитайтесь:

«Хоть и действительно он имел и практику, и опыт в житейских делах, и некоторые, очень замечательные способности, но он любил выставлять себя более исполнителем чужой идеи, чем с своим царем в голове, человеком “без лести преданным” и — куда не идет век? — даже русским и сердечным» (Это некто открыл наугад «Идиота» Достоевского)

Вот это еще хуже! — Такая стилистика для современного человека — ужасающая. Впрочем, говорим «футуризм», подразумеваем постмодернизм — в широком значении этого слова. Суть постмодернизма — в культуре, не вообще, а именно в культуре пока — совсем попросту говоря — это издёвка — издёвка над культурными накоплениями прошлого. Оно и понятно, закономерность наступления эпохи постмодерна вполне себе ясна: скажем, на основе той литературы, фрагмент из произведения которой приведён выше, дальнейшую литературу строить нельзя. И потому закономерно вполне, что сегодня или завтра объявится экстремист Марионетти, который перед носом каждого вывесит яркий плакат: «всё, ребята, стоп, прошлое нас сожрало целиком, день вчерашний ежеутрене сжирает не успевающий ещё родиться день сегодняшний! И, понятно, не об одной литературе здесь речь — и даже не о культуре в целом — речь о жизни вообще, обо всех её, без исключений, сферах, и о человеке, и о мировосприятии его. С сегодняшнего дня, люди, мы начинаем создавать нечто принципиально (!) новое!» Но! Но при этом. Плакат плакатом, призыв призывом, а создать что-то самодостаточное новое талант есть далеко не у всех, а вяло ёрничать над культурным наследием прошлого способен любой гопник от культуры. Поэтому постмодерн — по факту — считается явлением больше негативным.
И, повторимся, не об одной литературе здесь речь, и даже не о культуре в целом — а о жизни как таковой и общественно-политической жизни в том числе.
Но тем не менее, без революций, — прежде всего в культуре, а культура это производное образа мышления, производное ментальности — видно, никак нельзя. — Ибо суть эволюции, это, развиваясь, всегда базироваться на чем-то старом, а человек устроен так, что базируясь на старом, он развиваться плохо, — почему-то плохо у него так получается развиваться — он только больше ещё погружается в старое. И потому революционный путь, путь Маринетти является всё же более предпочтительным. Так что... рвите паруса и те, и те — и прошлого паруса, и настоящего. Кто вас к такому призывает, кто вам такое говорит, он правильно говорит. Но. Но вот опять: «создать что-то самодостаточное новое...» Замкнутый круг, понимаешь.

Да и не всё в прошлом так плохо. Возьмём античность. Вот перед нами всегда такая манящая античность. Лето! Лето — потому что античность ассоциируется с летом. Вон по лугам, по травам, шествует с разношерстной и шумной свитой Дионис. Это — лето. Бабочки, пастбища, долины, срывающая на лугу одной из долин — Ниссейской — выращенный по просьбе Аида дивной красоты цветок, Персефона, — это лето. Превратившаяся в вечнозеленый лавр, преследуемая влюбленным Аполлоном Дафна, игры кентавров — лето. Все это лето, мифы не донесли до нас ни одного события, произошедшего в Древней Элладе зимой. И Аркадия, вся целиком и полностью, вообще как понятие — лето.
А античность — это во всех смыслах фундаментально. И во многих смыслах — архетипично.

Лето. А человек — человек висит над землей на высоте полуметра — опрокинулся навзничь на лоно Природы он. И не сказать даже, что опрокинулся — недо-опрокинулся, если выразиться точнее, — он словно в кресле глубоком, полусидит-полулежит в воздухе и покачивается-покачивается. В блаженстве раскинул в стороны руки, в блаженстве раскинул в стороны ноги — распластался. Будто бы левитирует он... или как качается на волнах — на лоне Природы — человек. Он кайфует.

Разверзнись синь, разомкнись воздух, раздвинься марево! Природа, я хочу проникнуть в тайны твои! Люди утешаются лишь сказкой. Вот Андерсен, к примеру, Ханс Христиан — убаюкивает жажду тайн и даёт как бы альтернативу... Это, конечно, всё хорошо, и сказочник молодец, и в данном случае безусловно прав он, но... сказки они такие обидно короткие всегда и всегда рано кончаются. Даже про Гарри Поттера сказка, даже «Властелин колец» — кончаются. А жажда тайн остаётся. А жажда тайн — это, запомните, не желание информацию получить о неизвестном о чём-то, а что-то неизведанное ОЩУТИТЬ. Вот.
И поэтому. Прир-р-р-рода, я хочу проникнуть в тайны твои, ещё раз говорю!... то есть — вы говорите это, вы кричите.

Так прокричавшись, вы, конечно, ожидаете ответа. И ждёте, что с ответом вам явится как минимум Геката.
Но Геката это... это много хотите, что называется. (Лишь возможно, что когда-то вас посетит догадка о том, что миф о Тантале срисован с похожей ситуации.)

А между тем, вон даже, говорят, Аид подмыт какими-то водами. Царство Аида. Даже оно. Какими-то там несчастными водами, какой-то материальной субстанцией. И ладно, если это царство есть некое МЕСТО. А если Аид это психическое состояние? Ведь как... испокон веку идут споры о том, Ад, Рай и вообще «тот свет» — это есть какое-то место (как, например, себе это эллины представляли) или постсмертное состояние не умершей вместе с телом психики? Так вот. Если Ад это состояние психики, и оно... затоплено водой, то до чего мы тогда дожились, спрашивается. Зачем масон Джорж Вашингтон и масоны-товарищи его на протяжении всего конца века 18-го в поте лица своего строили, создавали державу масонскую... чтобы через две сотни с половиной лет эта держава распространила на мир ситуацию, когда затопленным оказался даже Аид?..

Но, при всём при этом — при всём при этом... живём же. Эсхатология, футурология, живём. А что делать-то ещё?