По Северной Двине

Серым пасмурным утром семь стругов ходко шли по Двине. Холодный косой ветер гудел в снастях, налетал порывами, хлопая волглыми парусами.
— Вот объясни мне, Данилыч, — Пётр, грея ладони о кружку кофе, стоял на корме, — как с детьми дворянскими поступать? Отправляю недорослей в Европу. Деньги, чины по возвращению сулю. — Царь невесело усмехнулся. — Одного требую, учитесь, сукины сыны, дабы Отечеству затем пользу принесть. Уедут, молодцы. Глядишь, а через полгода все тайком домой вернулись.
Меньшиков вздохнул, притворно закручинился.
— Но почему? — Пётр уставился круглыми глазами на Александра Даниловича. — Ведь те же немцы с голландцами сущий парадиз на земле создали. Чистота, ночью улицы освещены, на дорогах никто не озорничает, люди приветливы, науки знают. Над копейкой не трясутся, а в дело пускают.
— Истинно говоришь, мин херц, — согласно покивал головой Меньшиков. — Настоящий плезир, не то, что у нас. Взять ту же Голландию, вот где благодать. Одно только и плохо, что вино дрянное и кваса днём с огнём не сыщешь. 
Александр Данилович ухмыльнулся.
— Сидят по трактирам с кислыми рожами, — продолжал он, — пиво цедят. Вместо бани в кадушках моются. Дома зимой скупятся топить, оттого в шерстяных колпаках спят. На улице пхнёшь кого, так он сразу в магистрат бежит жаловаться. Девки первым делом не на кавалера, а на его кошель косятся. А уж если пожрать захочешь...
— Ты, что мелешь, дурак! — Пётр выплеснул за борт кофе из кружки.
— Я что? — струхнул Меньшиков. — То и говорю. Варвары мы, мин херц. Как Бог свят, варвары.
Пётр раздражённо заходил по палубе. Окинул взглядом поросшие соснами берега.
— Люди-то здесь живут? — не оборачиваясь, спросил у стоящего за спиной капитана.
— А как же, — немедленно встрял Меншиков. — Сказывают, полны леса.
— Беглые? — Пётр нахмурился.
— Есть и беглые, — капитан знал, что его слова не понравятся государю. — Но больше раскольники. Тут их скитов столько, не сочтёшь.
— Поди и сейчас за нами приглядывают, — Меншиков замер, всматриваясь в прибрежные заросли.
Капитан хмыкнул и жестом поманил к себе вахтенного. Тот понимающе кивнул и, сложив ладони рупором, заорал, — Эй, бородатые, покурить кто хочет?
Меншиков одобрительно и зло захохотал.
— Кто курит табачок, тот Христов мужичок! — надрывался матрос.
Испуганные криком, взлетели и закружились над тайгой птицы.
— Давай вместе кричать, — раззадорился Меншиков, разматывая шарф.
Стрела, пущенная из самострела, впилась в борт. За ней последовала вторая. Третья же прошелестела уже над самыми головами. Все, кроме Меншикова, повалились на палубу
— Господа бомбардиры, — радостно завопил он, — заряжай! Пли!
Три пушки одновременно ахнули, застилая корабль пороховым дымом. Тайга взорвалась криками птиц и треском ломающихся веток.
— Собаки, — донеслось с берега. — Табакуры, антихристы!
— Вон они, сукины дети, — Меншиков в восторге указывал канонирам шпагой на разросшийся у воды ивняк. — Заряжай! Дадим сейчас прикурить!
— Вот дурак же, прости Господи, — Пётр с любовью глядел на разошедшегося Алексашку. — А ну, прекращай! Пусть их. Пока...