Выстрелы в пустоту
В ленкомнате было душно, как в предбаннике. Радиаторы парового отопления жарили так, что их страшно было касаться. Новенькие кирзачи Алиханова блестели и резко пахли свежей ваксой. Краски дня поблекли, и силуэты за окном растворились в темноте. На желтой двери едва различался лист прошлогодней стенгазеты «За вохру!». На полках угадывались спортивные кубки и вымпелы. Однако включать лампочку не хотелось. Расстегнув воротник гимнастерки и зажмурив левый глаз, Алиханов сгорбился у подоконника. Перьевая ручка с характерным звуком окунулась в фаянсовую чернильницу-непроливайку. На листочке из школьной тетради в клетку стремительно появлялись ровные аккуратные буквы.
Здравствуй, папа! – скрипел пером Алиханов. – Привет тебе из Коми! Выдалась свободная минута. Уединился в ленинской комнате и вот пишу. У меня к тебе целая серия просьб. Вышли мне обычный перочинный нож. Знаешь, из дешевых, но чтобы было шило. А еще обязательно – штопор. Скоропортящихся продуктов не шли. Ибо посылки лежат неделю, а то и дольше. Знай, что я абсолютно сыт. А иногда позволяю себе даже некоторые гастрономические изыски.
Было бы отлично, если бы ты прислал мне пять банок гуталина. И еще какое-нибудь средство для чистки медной бляхи. Отчего-то эти нужные вещи тут в дефиците. Солдаты тянут и воруют друг у друга. И оправдываются: в охре нет явления «украли», а есть слово «проебал». Штук десять безопасных лезвий превратят меня в счастливейшего человека! Да, и пришли драже в баночках типа «Ревит». А то старослужащие пугают нас цингой. Мол, зубы скоро расшатаются, их можно будет вытаскивать пальцами. На этом всё. А то мои аппетиты что-то сильно раздулись. Заранее тебе огромное спасибо!
Сообщать какие-то подробности о жизни я не могу. Однако поверь, здесь есть, на что тратить время. Многому я уже научился. Например, мыть полы. А одеваюсь я по всей форме за 45 секунд. Тут я осознал, насколько я люблю Питер. По своей воле я бы никогда бы не уехал из Ленинграда. Наших питерцев здесь много. Мы иногда собираемся вместе. И начинаем вспоминать. Разные места. Рестораны, кино и магазины. Ленинградцы отличаются от других людей, живущих в Союзе.
Может, сделаешь, чтобы меня перевели ближе к Ленинграду? Может, Соловьев поможет? Если нельзя, то обойдусь. Как-нибудь перетерплю. Хотя сейчас я понимаю, что свалял тогда изрядного дурака. Чуть не пристрелил Тасю. Ладно, я. А Тася виновата лишь в том, что она блядь. Извини мне грубое слово. Но ты и сам это знаешь лучше меня.
Надоело всё тут безмерно. Спасают только стихи. Сочиняю одну штуку примерно в три дня. Накопилась уже целая тетрадка. Как-нибудь вышлю тебе сборник на рецензию.
Папа, ты прав, я действительно начал курить, но чуть-чуть. Выкуриваю штук пять в день. Дымлю, когда волнуюсь. Сигареты есть, присылать не обязательно. В принципе, я жизнью доволен. Это невозможно объяснить: именно тут я стал понимать границы личных возможностей. Я изучаю свою натуру. Вижу недостатки и слабости. Понимаю, где недостает мужества и твердости. И меня очень радует, что среди простых людей, иногда жлобья, всякой гопоты, я удостоился настоящего авторитета.
И я совсем не преувеличиваю. Буквально одним словом мне удавалось пресекать стычки, грозившие поножовщиной. Конечно, иногда я попадаю в комичные ситуации. Но видел от этих людей только добрую усмешку. Потому что они больше всего ценят искренность. А я здесь стараюсь быть всегда естественным и правдивым. Кажется, это самое главное.
Как Тася? Она пишет, что восстановилась на факультете. Нашла работу. Живет хорошо и спокойно. Это значит, что в самом жутком, что происходило в нашей жизни, был виноват я один. Она шлет мне удивительно добрые письма. Я читаю и увлажняю щеки бедной мужской слезой (прости мне этот литературный штамп).
Шлю тебе стих про ленинградцев в Коми. Когда я его читаю вслух, треть присутствующих ревут. Это – ленинградские ребята. Один мой товарищ теперь исполняет эти стихи под гитару на блатной мотив. Все бесятся и рыдают. Всерьез задумался о карьере рифмоплета-песенника.
Вот, оцени:
И эту зиму перебьемся, охры, и будем драться.
Мы с переулка Шкапина, мы с Охты, мы — ленинградцы.
Мы так и не научимся носить военной формы.
Мы быстро отморозили носы, отъели морды.
Я помню воздух наших зим и нашу сырость.
И профиль Тасин так красив, и платья вырез.
Мне б только выбраться живым, мне б только выжить.
Мне б под ударом ножевым себя не выдать.
Ну, как тебе мои внутренние ассонансные рифмы? Правда, интересные?
Милый папа, на этом пока всё. Ставлю точку. Обнимаю, целую.
Твой сын – Борис.
Коми АССР, поселок Чиньяворык, 24 сентября 1963 года*.
Алиханов сложил тетрадный листочек вдвое, завернув край. Засунул письмо в конверт и облизал сухой клей. Прижал бумагу ладонью, наклеил марку с изображением Тургенева. Сто лет роману «Отцы и дети». Быстро надписал адрес. Усмехнулся. Надел шинель, застегнул ремень.
За окном ранняя осень мгновенно погасила тусклый небесный свет. Внутри зоны зажглись фонари. На лагерных вышках включили прожекторы, и стали заметней одинокие фигурки часовых. Алиханов вышел на крыльцо и опустил конверт в дощатый почтовый ящик. Закурил папиросу «Казбек». Картинка на пачке: абрек на фоне гор – заставила вспомнить о дальней исторической родине. Все-таки мама была армянкой из Тбилиси. Значит, и он сам наполовину хач.
Жизнь на зоне, если вдуматься, состояла из парадоксов. Все нацмены друг друга беспрерывно подначивали. Цеплялись по мелочам. Ссорясь, обзывались хохлами, кацапами, бульбашами, жидами, чучмеками и так далее. Одновременно царил настоящий, естественный интернационализм. В том смысле, что в последнюю очередь люди думали о национальности, указанной в документах. Была важна репутация: добрый, злой, мутный, тупой, ебанутый. Как в анекдоте, били не по паспорту, а по хитрой морде.
Алиханов с удовольствием вдыхал ядреный дым папиросы. Задавал себе привычные уже вопросы: «Зачем я здесь? Пригодится ли мне когда-нибудь этот опыт? Или сотрется ластиком времени, будто карандашный рисунок?»
Вдруг подробное, словно галлюцинация шизофреника, воспоминание накрыло его. Он увидел детали интерьера квартиры неподалеку от Финляндского вокзала. Огромные лосиные рога с зимними шапками в тесной прихожей. Какие-то прибалтийские эстампы на стенах. Фотопортрет бородача Хэмингуэя в свитере. Гипсовая голову Нефертити на кухне. Высокие кованые подсвечники на подоконниках. За тюлем широкого окна медленно падает снег. Студенты Игорь, Андрей и Федя готовятся к новогодней пьянке. Накрывают на стол, шутят, веселятся. Нарядно мигает огоньками елка. Играет импортная радиола. Тася, единственная девушка в мужской компании, несет огромную чашу с винегретом.
– Отставь этот наперсток, – говорит Алиханов Феде. – Налей цивильно – в фужер.
– Борь, только не напивайся сегодня, ладно? – обращается к Алиханову Тася, и в черных глазах ее светится надежда.
– Хорошо, буду сдержан, – обещает Алиханов и произносит тост: – Пока свободою горим, пока сердца для чести живы… Мой друг, очнись и поддадим!
Все выпивают и дружно закусывают.
– Федя, передай мне оливье, – просит Тася.
– Для тебя хоть весь чан, - отзывается Федя, – как ты изящно лопаешь!
– Минутку внимания! – Алиханов наливает водку в фужер. Устанавливает его себе на лоб. Медленно приседает. Ложится на пол. Затем осторожно встает. И быстро выпивает водку из фужера, стараясь не морщиться. – А!? Кто может повторить?
– Известный трюк дегенератов, – с упреком говорит Тася. – Борь, ну я же тебя просила…
– Тася, когда вы с Борькой поженитесь? – интересуется Андрей. – Весь филфак полгода ждет, затаив дыхание.
– Так уж и затаив? – кричит Алиханов.
– Так уж и весь? – отвечает Тася, подцепляя вилкой аккуратный кружок финского сервелата: – Когда поженимся? Да никогда!
– Почему?
– А ты не понимаешь? Посмотри на него!
Алиханов смешно танцует в одиночестве под электрогитары модного ансамбля «Shadows».
– Да это же совершенно несерьезный человек. Паяц! Клоун! Он живет исключительно для внешних эффектов! – возмущается Тася.
– Не это ли тебя и привлекло?
– Привлекло. Не спорю. А теперь отвратило. Надоело видеть, какой он пустой. Как первокурсниц на факультете завлекает. А главное, ведь ничего оригинального! Все его трюки я выучила наизусть. – Объясняет Тася. – Каждый день одно и то же. Ежедневно канючит, будто нищий: «Выходи да выходи замуж».
– Тася, тебе не идет ворчать! – говорит Алиханов, танцуя. – Давай пари. Если ты сейчас в один присест выпьешь из горла бутылку водки, то… – он делает кульбит и встает на руки, – я навсегда отказываюсь от своих притязаний. И на руку, и на сердце.
– И на все прочие органы тоже, – вставляет реплику Федя.
– Фу! Какой же ты, Федя, невозможно пошлый! – морщит симпатичный носик Тася.
– Да! – Алиханов идет по комнате на руках. – Выпиваешь, и я отваливаю. Навсегда! Или – мы идем в загс.
– А что? Я выпью! – неожиданно соглашается Тася.
– Да ты что? С ума сошла? Не соглашайся. Это опасно! – говорит Андрей.
– Да, Таська, это не шутки! – Алиханов встает на ноги. – Алкоголь в больших дозах – смертельно опасный яд.
– Все равно! Я выпью твою бутылку! Есть у нас бутылка водки? – Раскрасневшаяся, притягательная, как магнит, Тася встает из-за стола. – И ты, Алиханов, навсегда оставишь меня в покое.
– Идет! Только, чур – ровно пол-литра. А не выпьешь – послезавтра в загс.
– Тася, не смей! Не слушай этого идиота, – пугается Игорь.
– Так! Попрошу выключить музыку! – торжественно объявляет Тася. – Дайте мне уже мне вашу бутылку.
Игорь мечется по квартире:
– Андрей! Федя! Борис!.. Чуваки! Это ж безумие! Вы очумели?!
Федя срывает пробку-бескозырку и подает бутылку водки Тасе.
– Спокойно, господа! Значит, еще раз! Из горла! – Медленно и громко выговаривает слова Тася. – Я выпиваю эту бутылку, и Алиханов оставляет меня в покое. Навсегда.
– Твою ж мать! – Кричит Игорь почти в истерике. – Когда милиция обнаружит здесь труп, родители меня не поймут. Вас посадят. И правильно сделают!
– Ничего страшного. Не посадят. Оформят как смерть по неосторожности. – Говорит Тася и, запрокинув голову, глотает водку.
Слышно, как жидкость льется через пищевод. Все ребята, как завороженные, смотрят на Тасю. Она допивает. Опрокидывает бутылку вверх дном. Щелкает ногтем по стеклу, демонстрируя, что внутри – ни капли.
– Ну, что, выкусил! – торжествующе хрипит она и, будто сраженная шальной пулей, валится на ковер.
– Эффектно! Нечего добавить, – восторженно шепчет Алиханов.
– Твою ж мать! Вот только мертвой девки здесь не хватало! Предки меня казнят! – вопит Игорь.
– Не верещи! – деловито говорит Федя. – Тащите ее в ванную.
Алиханов осторожно берет Тасю на руки и уносит в санузел:
– Что делать?
– Как что? Надо вызвать рвоту. Быстрей! Опрокидывай ее головой в унитаз. Башкой вниз! – Объясняет Федя. – Засунь ей пальцы в рот!
– Да как тут засунь? – не понимает Алиханов. – Что я врач? Сами попробуйте!
– Твоя девка, ты и суй.
Тася внезапно приходит в себя и начинает жутко блевать. Потоки рвотных масс изливаются, будто из ведра. Не верится, что девичий организм может произвести столько литров блевотины.
– Ты проиграл, Алиханов! – громко шепчет Тася. – Всё! Я – не твоя. Ха-ха-ха!
И ее снова жутко рвет едой и водкой. Она, словно тряпичная кукла, падает головой в унитаз. Упирается лбом в белый фаянс. Снова блюет и хрипит:
– Выкусил?
– Ну, слава богу! – радостно объявляет Федя. – Жить, похоже, будет.
Ровно через месяц Алиханов женился на Тасе. И вся дружная компания гуляла на свадьбе в ресторане «Кавказский». Как выразился позже Федя: «Тожественно сдали в эксплуатацию половые инстинкты». Мимо шел Балодис и кричал с латышским акцентом:
– Борис! Тебя Борташевич ищет! Зайди в оперчасть.
Алиханов, очнувшись от наваждения, кинул бычок в урну. Огляделся по сторонам. Где это он? Несколько квадратных гектаров зоны возникли, будто из преисподней. Обступили непреложным законом причин и следствий. «Ад – это другие», – вспомнил он формулу Жан-Поля Сартра. За колючкой питомника тоскливо брехали овчарки. Светящиеся окна хозкорпуса выглядели как детская аппликация. Ребята тащили алюминиевые баки в столовую. Всюду – жизнь: бессмысленная тщета существования. Алиханов с досадой харкнул и отправился в оперчасть. За обитой жестью дверью кабинета его ждал задумчивый Борташевич. Он внимательно следил, как закипает чайник на портативной электроплитке.
– Чифирь будешь? – спросил он Алиханова и бухнул целую упаковку чая прямо в кипящую жидкость. – Индийский!
– А то! – Согласился Борис, пожимая оперативнику руку.
– Индийский! Кайфанем малость. – Борташевич ножом размешал кипящую черную жижу. – Как думаешь, Бог есть? Или нет? Говорят, что наши космонавты его не видели. – Он выключил электроплитку и накрыл чайник фуфайкой. – А должны были обнаружить. По личному указанию товарища Хрущёва.
– Вы за этим меня звали? – не понял юмора Алиханов.
– И все-таки? Как думаешь, есть?
– Думаю, когда веришь, то он есть. А если нет, то нет.
– И всё?
– Да. Необходимо поверить, и он откроется. Произойдет чудо. – Алиханов чувствовал себя своего рода миссионером. Он совсем не удивился вопросам Борташевича. Зона провоцирует тягу человека к метафизике.
– Будто это так просто! Чудо! – Борташевич убрал фуфайку с чайника и разлил чифирь по кружкам. – Бери сухари. Я их подогрел. К примеру, если бы сейчас в эту комнату зашла моя жена… Абсолютно голая… Вот это, я понимаю, случилось бы чудо! Я бы тогда и в Бога… и в чёрта лысого поверил.
Алиханов мелкими глотками пил чифирь. Ценное в этих местах спокойствие проникало в череп. Волнами разливалось по его крупному молодому телу. Он знал, что от Борташевича года два назад сбежала любимая жена. С вольнонаемным пульмонологом Аронзоном. Внезапно. Вероломно. Предательски. Толком даже не поговорив с обманутым мужем. Только оставила записку на кухонном столе: «Полюбила другого. Не ищи. Будь счастлив». Борташевич остро переживал личное горе. До сих пор. Алиханов ему сочувствовал.
– Зачем все-таки звали, товарищ майор?
– Слушай, Борис. – И без того хмурый опер стал еще угрюмей. – В третьем отряде зеки мутят. Есть сигнал, что хотят подрезать Рябого. Понятно, что мы не в силах этого предотвратить. Но предупредить я тебя обязан. Он ведь, кажется, твой клиент. Был такой стук.
– Это ошибка. – Сообщил Алиханов. – Я просто носил ему рыбные консервы. И поливитамины «Ревит». У него цинга.
Пять минут они сидели в тишине, допивая чифирь.
– Ладно, зайду, проверю, что там да как, – решился Алиханов.
– Я бы не советовал, – сказал Борташевич. – Опасно. Да и что ты можешь сделать?
– Не знаю, – ответил Алиханов. – По обстоятельствам. Что-нибудь, возможно, скажу. Нельзя же так это взять и оставить…
– Ну, гляди сам…
Алиханов прошел КПП и оказался внутри зоны. Переместил автомат на грудь. Щелкнул предохранителем. По хребту опустилось в трусы липкое чувство страха. Вот знакомый барак третьего отряда. Алиханов распахнул дверь… Окровавленные, избитые тела корчились на дощатом полу. Зеки трусливо наседали. Рябой лихо отбивался, размахивая ножкой стола.
– Кто следующий, бляди?..
Алиханов услышал глухой звук: еще одно тело хлопнулось на пол.
– Суки, порешу!..
Ярко блеснул металл заточки. Зек по кличке Царь радостно осклабился черной беззубой дырой:
– Ага! Сам пришел, гражданин начальничек!
– А ну-ка, прекратить! – Что есть сил гаркнул Алиханов и направил дуло поверх зеков. – Стоп! Или стреляю!
Слева мелькнула фиолетовая тень. Алиханов услышал, как лезвие проткнуло сукно. Адреналин погасил первую боль. Нож до рукоятки пронзил легкое. Шинель мгновенно набухла тяжелой горячей кровью. В глазах потемнело. «Ну, вот и конец. Это и есть всё? - успел подумать Алиханов, заваливаясь на бок. – Как глупо…»
Видение длилось минуту. Ну и фантазия, мать её! Алиханов даже обрадовался и суеверно поплевал.
– Ладно, пойду я в казарму. Тут действительно… вряд ли чем-то поможешь.
– Правильно! Ебись оно всё конем, – согласился майор. – Может, само рассосется.
Ровно в 22.00 дневальный погасил в казарме общий свет. Засыпая, Алиханов вновь увидел оперчасть, Борташевича, его неверную жену, чифирь, сюжет придуманного им рассказа… И – ослепительное майское утро. Он, застыв рядом с трюмо, бешено накручивал диск. Прихожая их коммуналки на Рубинштейна, 23 отзывалась мрачным сарказмом. Казалось, телефон сейчас взорвется и разлетится на мелкие осколки. Зона наблюдаемого поражения – весь коридор, дом, улица Рубинштейна, Ленинград, СССР, Земля, эйдос.
– Алло! – кричит Алиханов в ненавистную трубку. – Брохмана прошу! Пожалуйста! Это Брохман? Вас беспокоит некто Алиханов. У вас Таси случайно нет? Не расслышал... Когда? Вчера или, допустим, сегодня утром. Нет? На позапрошлой неделе? А-а… Ну, извините, что потревожил.
Из кухни возвращается мама с горячим чайником.
– Боря, ты опять за свое? Перестань мучить чужих людей своей глупой ревностью! Они не виноваты, что твоя жена – шлюха.
Алиханов накручивает диск так, что он сейчас и вправду оторвется:
– Алло! Здравствуйте! Нельзя Лёлика? Нет дома? А где он? Не с Тасей? Передайте ему, что товарищ звонил. Хотел узнать, что задано по истории КПСС... Пустяки, не волнуйтесь.
Внезапно, словно в неправдоподобной пьесе, в квартиру является Тася. В белом нарядном платье. Легкая, уверенная в себе.
– Привет! – бросает она Алиханову, который от неожиданности роняет телефон.
Он спешит за ней в комнату. Она равнодушно произносит свою обычную фразу:
– Так уж вышло. Я заночевала у родителей.
– Зачем ты врешь! Я был у них этой ночью.
Тася спокойно улыбается:
– Борь, ну что ты хочешь услышать?
– Где ты была, блядина?!
– Фу! Как грубо!
– Говори!
– Не все ли равно, где я была?
– Все-таки я твой муж!
– Объелся груш.
– Пусть объелся. С кем ты была на этот раз?!
– Ты быдло, Боря! Хамло. Давай не будем. Что ты как этот?..
– Чего не будем?
– Ну?.. Я ночевала у Светы. Доволен?
– Я был у нее.
– О, господи!.. Ну… Я всю ночь бродила по городу.
- Еще чего придумаешь?
- Всё! Разговор окончен. Ты мне надоел.
Алиханов успокаивается и говорит:
– Я убью тебя!
– Ха! Насмешил, – издевается над ним Тася.
– Я не шучу. – Алиханов быстро извлекает из-под тахты охотничье ружье. – Это «Иж-58». Убойная вещь. Можно завалить кабана. А то и лося. Стволы заряжены.
Он взводит курок.
Тася пугается:
– Боря, не дури!
Она начинает метаться по комнате.
– Подстрелю суку, – говорит Алиханов. – А потом сам застрелюсь. Будет два трупа. Сегодня об этом напишет «Вечерний Ленинград».
– Да ты с ума сошел, Боря?! А-а! Что в таких случаях нужно кричать? Караул, убивают!?
– Кричи, что хочешь.
– Ты зачем в меня целишься, мудак? Себе башку прострели!
– Себе успею.
Тут Алиханов неожиданно стреляет в Тасю.
Мимо!
Девушка в ступоре хватает ртом воздух.
«Словно выброшенная на берег рыба, – машинально отмечает Алиханов. – Банальное сравнение».
Тася удивленно рассматривает себя, ощупывает грудь, живот и ноги.
Появляется насмерть испуганная мама:
– Что случилось? Боря, откуда у тебя ружье? Тася! Ты в порядке?
– Вроде жива… - она слегка заикается. – Все нормально.
– Надо же! Жива, холера, – комментирует Алиханов. – Жаль, не попал… Как же это я промазал?
– Боря, разве можно так шутить? – возмущается мама.
– А я и не шутил вовсе!
– Он чуть меня не убил, – сообщает Тася и выбегает из комнаты.
– Отдай сейчас же ружье, психопат! – Кричит мама. - Ужас какой! Ты хоть понимаешь, что ты натворил?
– Знаю. Уголовка. Покушение на убийство, – он подходит к стене. Внимательно рассматривает следы от пуль. – Это жакан. Пуля на кабана. Надо извлечь пули. Мама, принеси из кухни нож.
– О, господи! – причитает мама. – Тебя же посадят! Боже, какой дурак мой сын!
– Ладно, мама, успокойся. Не причитай. – Он садится на тахту. – Слава богу, Тася жива. Принеси нож, пожалуйста. У меня что-то ноги отнялись…
Мама выходит из комнаты. Алиханов достает из кармана патрон. Заряжает ружье и взводит курок. Зажмуривает глаза и упирает стволы в подбородок. «Неловко-то как, – думает он напоследок. – Как-то так, наверное, это делается… Хорошо, что руки длинные».
Дверь вдруг распахивается. Он слышит движение в комнате. Мама кричит низким, утробным голосом:
– Боря!!! Не-е-е-е-ет!! Нельзя!
В последний момент она задевает его руку. Раздается выстрел. Заряд уходит в потолок, сыплется штукатурка. Алиханов цел. Мама падает на колени и обхватывает сына. Она будто пытается его защитить.
– Нет! Не дам! Не пущу! Боже, какой же дурень мой сын! Собрался в могилу из-за такой ерунды! Боже, какой дурак! Дебил!.. Идиот!..
«О ком это она?.. И зачем это всё?», – подумал Алиханов и заплакал. Мрак казармы отозвался привычным солдатским бормотанием и храпом.
Примечание:
*Текст солдатского письма Алиханова является художественной компиляцией писем Сергея Довлатова к отцу Донату Мечику. См.: С. Довлатов. Жизнь и мнения. Избранная переписка. СПб. 2011. С. 9 – 144.