Страх

Когда  закрываю глаза, он поднимается к потолку, садится на шкаф,  смотрит оттуда на меня до утра. Он наблюдает. Он не охраняет меня, ничем не вмешивается в мои сны, я только знаю, что он там, и его взгляд на мне. Утром, когда  просыпаюсь, он спускается вниз и снова становится частью меня. Это один из органов  — зрение, слух, страх, вкус, обоняние. Чертов предатель, он как вросший в спину нож, ставший флюгером. Дует ветер и я качусь  по пути страха. Его глаза велики, его огненный ком в груди порой мешает делать самые простые вещи: бежать, дышать, есть, пить, жить. Думать. Хотя, что тут уже думать, мадам.

Мадам, пока ваши пальцы еще не пахнут ладаном и воском  церковных свечей, вам незачем знать про мой страх. Когда я узнал что вас интересует хоррор и этот  литературный конкурс, я испытал сложнейшую гамму чувств. Вначале пришел в дикий ужас что мне будет страшно читать такое и  сам, с перепугу, накатал штук пять креативов, а потом сел и разрыдался от умиления. Боже, я готов целовать ноги всем, кого еще может цеплять эта лютая, милая, добродушная  поебень про вампиров, зомби, монстров, весь этот мороз по коже,  непонятно-таинственное из-за  угла, вот эти вот страшные  «Бу!», когда волосы приятным  дыбом на макушке, а ты чахнешь над тарелкой с супом и жадно пялишься в монитор, — ой, как все это щекочет где-то в районе пупка, и сразу под тепленькое одеяло, подрожать, потереть друг о дружку ножки  и — баиньки, слип вэл.

Вы хотите хоррор? А зачем? Вы ищете не там. Хотя прекрасно знаете, что туда, где он есть на самом деле  —  вам  туда ни-ни. Даже на пол-шишечки. Вам надо сцена, большой экран, где актеры за деньги откатают безопасный страх, вы получите свою сладкую дрожь в коленках и благополучно отправитесь  домой в теплое гнездышко, стараясь не думать, что кого-то в это время «ждет на улице дождь».     

Наверное, у  хоррора  есть запах. И это не какая-то сера, дым из преисподней  и подобная чушь. Это запах говна и крови. И не вашей, мадам, а ваших близких. Тех, кто вам действительно дорог, за кого вы отдали бы свою жизнь, но вместо этого наблюдаете как кто-то забирает их жизни, а вы ничего не можете сделать.

 Вот это хоррор.

Когда ты смотришь, как в автобусе заживо горят семь человек. Прямо сейчас, прямо перед тобой, и не на экране  — прямо, сука, на твоих глазах. Ты чувствуешь жар огня, вдыхаешь дым и копоть их тел.  Среди них ребенок. Ты слышишь их крики, ты будешь слышать их крики всю оставшуюся жизнь, но никогда, каждую ночь, не сможешь ничего изменить. Ни ты им, ни они тебе не сделали ничего плохого, но ты стоишь  живой, целый и наблюдаешь, как они корчатся в аду. Зачем так, и кто решил включить именно для них хоррор онлайн —  отдельная тема  и этот вопрос, мадам, гораздо глубже чем может показаться на первый взгляд, он не ко мне. А в это время мимо проедет на дорогой тачке молодой  пидарас, чуть сбавит ход от любопытства, но даже не сделает тише звук магнитолы, а в это время кто-то на кухне жарит котлеты  и смотрит в окно, как горит автобус. А в это время люди делают деньги, ебут друг друга, теряют деньги, теряют конечности, головы, влюбляются. Люди строят дома, рожают детей, покупают продукты. Люди делают тысячи разных вещей и далеко отсюда, но ты смотришь на пламя, и видишь их всех в нем. Они все  горят и танцуют сейчас в этом огне.

 Вместе с тобой.

Но что же вы сморщили носик и отвернули лицо, мадам? Что? Вам плохо? Ах, это другое? Не так вы себе представляли развлекательное кино пусть даже без хеппи-энда, но где-то там, за красными линиями?

Я не хочу вас учить, мадам, и рассказывать, что такое страх и хоррор. Все будет бредом и фальшью. Это долго, мучительно, буднично. В этом нет никакой красоты. Это блюдо не едят  холодным, а горячим оно само вас сожрет.  Вам нужен другой жанр, игра с огнем, ибо ничто так не разгоняет приятную усталость сытого тела как немного перчика, как теплый огонек свечи под ладошкой, только чуть, чуть, не до конца, потом убрать, подуть, подумать, улыбнуться и посмотреть в окно, на красивый закат. Он бесподобен. Завтра будет безупречный  день, и потом еще, и так до скончания дней.

Зачем вам какой-то страх, мадам?

Больше года назад, когда в памятном феврале наш корабль налетел на айсберг, я, как  все сидел за столиком под  теплым светом унылого торшера и  безмятежно пописывал. Оркестр играл что-то расслабляющее, в бокалах плескалось шампанское и двойной замороженный дайкири — любимый напиток американских писателей. Когда на палубу упали первые глыбы льда, я как истый джентльмен встал, поправил жабо,  и направился к борту. Уже перекинув ногу, я напоследок оглянулся, чтобы проститься и, если не сказать ахуел, то пришел в  изумление — вы все остались на местах. Как? Уже корабль накренился и оркестранты немного съехались  в кучу, но продолжали  играть, уже за бортом утопающие передрались за запасные жилеты и шлюпки, — а вы все сидели, отхлебывая шампусик, обмахивались  опахалами и лениво обменивались замечаниями, предупреждениями,  лайками. Вы говорили о литературе, музыке, поэзии, хотя ваши руки и губы уже земетно подрагивали. Мне стало жутко, я уселся на бортике, нога на ногу, протер глаза, подпер кулаком щеку и, не противясь напирающему  изнутри наслаждению, погрузился в происходящее, почти незаметное движение. Да, за этим безусловно чувствовался  скрытый механизм и первопричина, я хотел понять, что заставляет  людей даже на краю продолжать играть,  зная, что это уже никто не оценит? Ничего не происходило. Все настоящее  бродит медленно, как вино. Довольно долгое время я раздумывал — продолжать смотреть на этот цирк теней и пластмассовой  музыки  или все же бултыхнуться в воду?

Возможно вам, мадам, придет на ум аналогия со страусом, который прячет в песок или землю, самое, по его мнению, дорогое — голову, но свой неприкрытый тыл отдает всем желающим.

Но это не так.

Через  некоторое время я  кое-что понял. Понял  в чем соль. И мужество. Но говорить об этом вам, мадам, глупо, ибо вы знаете это и так, а слова искажают истину.

 Мужество жизни.

 Смелость назло окружающему пиздецу пялиться в воображаемый экран на воображаемый хоррор, хохотать с потешных зомби, хвататься за сердце от душераздирающих сцен, попивать вино,  не сразу попадая бокалом в дрожащий, посиневший рот — пусть там, на дне, огромные холодные  твари нас заждались. И нам не уйти, не отпетлять, не избежать. Их зубы так или иначе  однажды порвут нашу плоть.  Таков путь, таков мир. Но сейчас корабль  плывет. Пускай еще несколько минут, часов, дней.

Эй, музыканты! Еще,  еще хоть немного, пожалуйста!

Я понял, что в прекрасном неделании есть великий бессмысленный смысл.

А поняв,  спрыгнул с бортика, вернулся за свой столик и закинул на него ноги. На большом экране литературного салона идет фильм, что-то страшное. Звуки борьбы, крики  и стоны, льется бутафорская кровь. Самопровозглашенные багини и жеманные поэтессы затаили дыхание. И вот…

Я  достаю из широких штанин

небольшое ведерко поп-корна;

смотрите!

Завидуйте!!!

 — я ТАКОЙ  не один…

И  что-то там дальше, не в рифму.