он был благочестив

Он был благочестив, а она не читала Левита.
Она не читала вообще ничего, кроме знаков на водной глади,
Кроме вспышек светил близ космического корыта
И шершавых ладоней — пожалуй, что смеха ради.
Он звал её гулять под цветущее, ароматное что-то,
А она не гуляла вообще нигде, кроме торфянников и пролесков.
И эти чёрные ногти, и волосы, слипшиеся от пота,
Все равно привлекали златокудрого идиота,
Словно черви — рыбёшку повиснуть на тонкой леске.
Он был безумно влюблён, надевал панталоны из шёлка,
Чтоб поразить её при заваливании в пшеницу.
А она не носила вообще ничего, кроме тени волка,
Никому не клялась «всегда и навечно» и пожениться.

Он был страшно красив, а она — так себе, дурнушка.
Она не имела позолочённых зеркал, вообще ничего не имела,
Потому что смотреть на себя мясную — это, конечно, пушка,
Но приятнее ощущать своё внеземное тело.
Он был очень напорист, она вообще ни на кого не пёрла.
Он караулил её в подворотнях и жаждал сделать из жабы принцессу.
Потому что герой, потому что трусы и жабо натёрло,
Но принцы собственной песне всегда наступают на горло,
Чтоб получить к аватару астрономического прогресса.
И однажды, однажды он, преисполнившись, отправился на болота
Посмотреть, что она там делает, позвать её на кальмаров-омаров, на кофе и в библиотеку.
А она там голая, с ветками в волосах, обтиралась мхом, мазалась тиной и выла страшное что-то.
Он взмолился, закашлял, его пробрала лихорадка, понос, икота,
Как какого-нибудь совсем не геройского человека.
И теперь, когда он видит её из окна своей северной башни,
Бредущую босиком, не умеющую читать, но имеющую чувство  юмора и достоинство, 
Он хватается за панталоны, переводит благочестивый взгляд на сырую пашню,
Его снова тошнит, только мхом, а не фаршированным ястребом,
Он ревёт, и над ним распирает от смеха
Всё небесное воинство.