Чёрный петух Асклепия

Пепел жертвы последней унёсся в закат, словно дым.

Гнилью тлена полно безнадёжно-беззвучное эхо.

Униженье бесцельностью — вот приговор молодым.

Отвращение к жизни — вот старости мудрой утеха.

Мусор памяти лег на надежды болотное дно,

Где остались мечты и опасные сны суицида.

Пусть же стук топора поторопит, что уж решено,

Не стропила срубив подшофе — эшафот для визита

К той унылой злодейке, что спьяну зовётся тоской,

Обманувшей развратом тревожной души искушенье.

И затянется Гордиев галстук бездушной пенькой

Под бессильно-нелепую ложь про души воскресенье.

Только звезды вновь высыплет ночь в облаков решето,

Над сырою землёй распластав кружева прежней страсти,

И привычно хандра захромает в судьбы шапито,

Где её поджидают шуты безутешного счастья.

Там кругом сила духа, надежда, борьба и шашлык,

Светлый полдень побед, идеальный, как в койке монашка.

Там с идеей дурной мирозданью заправить на клык

Возродится фимозным Сизифом дурак-неваляшка.

Равновесный и стойкий, как камень на гребне скалы,

Хладнокровностью — Будда, умищем — почти Ибн-Сина,

Закаливший в холодном огне щит от зла и хулы,

Чтоб деревья сажать и, возможно, выращивать сына.

Так повадился по́ воду бегать тот бодрый кувшин

В баловстве идефикса обильно-дебильной забавы.

Он, измерив удачу на свой безразмерный аршин,

Полюбил баламутом невнятные тявкать октавы.

И кипела от нереста слов писанины река,

С каждым разом затейливей, но оттого и нелепей.

А сакральный Сократ, как всегда, недонёс петуха

На больничку души, где дежурно косплеит Асклепий.