Она

Под дождём, завёрнутое в части растений лежало что-то, живое, но уже слабеющее, звуки которые оно издавало, не были похожи на шум ветра или молнии в небе. Река жила, как и прежде, играла с каплями дождя, растворяла их в себе, увлекала дальше мимо камней, земляных берегов, подбиралась к телу. Нужно ли забрать? Вода коснулась пальцев, оно ощутило тепло, осталось на твёрдой и живой коже, женщина застонала и повернула голову к руке, её глаза были такими же темными как все вокруг, как оно.

Вдох, выдох прервался, оно тоже замерло, она моргнула и сощурилась от тонкого луча солнца и оно ощутило, как её взгляд просветлел, а вокруг зрачков высветился почти оранжевый полукруг, оно потянулось в него и почувствовало приятный запах крови. Моргнуло, женщина перестала дышать.

Оно лениво отделилось от тела и сразу о нем забыло. Посмотрело человеческими глазами вокруг: грязь, прелая трава с листьями, вода смешалась с землёй и неслась вниз, в сторону коровников, в которых ворочалась и мычала скотина. Дальше все было в дожде, оно отвернулось и с усилием кинулось выше, волна сырого потока подхватила, оно заворочалось, чувствуя неуклюжую тяжесть. На него надвигались другие, закружили в себе, касались, проходили сквозь, оно зажмурилось, а потом широко раскрыло глаза, в них отпечатался белый клин молнии, стало легче. Резвясь, подпрыгнуло вверх, налетело на медлительных, оттолкнулось, бросилось к другим, все касались его обновки, заставляли смотреть шире, разбегались, давая солнцу пройти, не было ничего кроме этого.

Потянуло вниз изнутри, из самой глубины, оно не знало, в какой момент это стало его желанием. Переливаясь, скатываясь с других, оно спускалось, всматривалось в ещё синие поля, сборище черных точек-домов, в прожилки воды, спокойный поток, камни, которые были такими же холодными. Женщины там не было, на месте, где она лежала, росла трава, желтела и клонилась к воде, готовилась к спячке. Оно долго смотрело, в неподвижности, разглядывало стебли, всматривалось в дно реки и границы земли пока не увидело место, где трава расступалась, оно было не очень широким и извилистым, куда-то направлялось. Место было знакомым и незнакомым одновременно.

Тропинка постепенно становилась шире, и уже не нужно было быть так близко к земле. Показалась первая стена из немого дерева, по ней спускалась крыша, в стене было окошко, из него тянуло темнотой и разными запахами, они оседали на нём, заставляли спускаться ниже, останавливаться в растерянности, их было много и все как один чужие. Прежде, чем оно поняло, что знает, где нужно быть, услышало гул многоголосых подвываний. Перед высоким домом с синими наличниками стояли. Женщина лежала в узкой коробке, её глаза были закрыты, тусклые волосы убраны под белый платок, ближе всего к ней стояли двое: один большой, с лохматой бородой, грузный, с закрытым взглядом, другой легче, тонкий, ему по бедро, такой же светловолосый как та, что лежала в коробке. Оно бросилось вперёд мимо сапог и юбок, заглянуло снизу вверх, в глаза тому, второму, они были тёмные, совсем не те, и она отвернулась. Посмотрела снова в коробку, женщины уже не было, и она не могла забрать обратно свой невольный подарок. Мальчик ковырял ногой в берестяной обувке землю, и выкопал уже приличную ямку, в которую тут же набралась вода. В земле и в небе её было ещё очень много.

По ночам шла по тропинке на детский плач. Ему часто снились кошмары, она заглядывала в окна, когда никто не видел, и ждала. Однажды он заметил её, почти на рассвете, когда она стала чуть тоньше росы. Полусонный, он заглянул прямо внутрь и улыбнулся. Она не возвращалась туда дольше обычного. Потом заметила его белую точку в поле на пике весны, дул холодный ветер и он опускал козырёк картуза почти до самого носа, козырёк раздвоился от старости. Отец тяжело вдавливал в землю плуг, шёл впереди медленно и размеренно, мальчик бросал в землю сухие семена. Взошла из них только половина. Он не заметил её. Тогда мальчик уже почти не плакал.

Небо согрелось от дыма, когда они молнией прошлись по старому дереву. Она осталась в нем, оглушённая, огонь нежно облизывал сухостой вокруг, тянулся к человеку. Его отец из широкоплечего мужчины стал осторожным стариком, мелкими шагами, оскальзываясь, пятился от пожара. Нескладный подросток придерживал его под руку. Вот он отвернул голову, и она впервые испугалась, он не был рад их встрече.

Когда в коробку положили его отца, он сам был почти как он, коренастый, сосредоточенный, лохматый, в его глазах теперь отражалось небо. Она видела его в поле, вместе с другими, одной линией они размеренно махали железными лезвиями, и трава падала к их ногам, желтела, легчала, он собирал её в комья, складывал в одну гору вместе с другими. По ночам они сидели на этой горе, их голоса полные надежды доносились до неё и тревожили тем, что она не могла понять. Днём он валил деревья, одно за другим они обрезались, становились одинаковыми, складывались в крепкие стены. Жара была такая, что воздух прибивал её к земле.

Вот рядом с ним присела девушка, почти девочка, поправила белый платок на голове, кудряшки выбились из-под него, наклонила кувшин, он снял картуз и подставил голову, на землю полилась ледяная вода, тёмные пятна расплывались по пыльной земле, и все живое тянулось к ним. Свет заключался в капли, она смотрела сквозь них, не отрываясь.

С тех пор она редко заставала его в одиночестве, всегда рядом была девушка, брала под руку, прижималась щекой к пыльной рубахе, провожала его до самых хлевов, бегала с узелками в обед, крутилась в доме, пока он работал со всеми. Освоилась, подстроила весь дом под себя, заматерела. Она смотрела на то, как девчонка возится с печью по вечерам, ради забавы заставляла уголья стрелять искрами прямо ей в нос, девчонка взвизгивала и тут же что-то роняла, звон от разбитых горшков и посудин разлетался на весь дом. Ещё она обожала, когда он уходил, бросаться камешками в окна, бросит в одно окно, тут же прилетит к другому. Окна по жаре не закрывали даже на ночь, так что ей оставалось только метить в самые углы, чтобы девчонке было труднее добираться.

Иногда она заглядывала в коровник ещё до света и заставляла киснуть молоко у коров прямо в вымени, те мычали, ярились, но поделать ничего не могли. Коров осматривал фельдшер, дряхлый дед в очках, качал головой, кряхтел, разводил руками. Один раз, уверившись, что никто не смотрит, даже пошептал что-то невнятное, она плеснула ему кислым молоком прямо в морду, криков было! Корову вскоре забили, козу вслед за ней тоже, приводили даже сурового человека в длинной шинели и фуражке смотреть, что там у них. Она притаилась и на него стог сена скинула, он громом и металлом пробил три дырки в крыше и свалил осиное гнездо, как же она радовалась, когда он бежал по грязи в своих новеньких кирзовых сапогах.

Наутро на пороге хлева она нашла блюдце с молоком и две прядки волос рядом, одну светлую, другую потемнее, всю закрученную волнами, хотела выбросить все кроме той, светлой, потом примеряла, красовалась так и эдак над лоханью с водой, куры сонно кудахтали с насестов. Так и не решила, какая лучше, забрала обе, только блюдце разбила, напоследок. Проснулся и заорал петух, после третьего раза она туда не возвращалась.

Прошлась грозой по всему простору, полюбила сидеть у речки, примеряла, то в светлые волосы обернётся, и сразу теплеет, то откинет эти, захохочет, обернётся в лохматые и тёмные, всплеснёт водой, так что рыба к верху брюхом от страха переворачивается.

Однажды её увидел с берега мужик: «Что ты девка, топиться собралась, а ну!» — и прыгнул тут же в камыши, она только успела спрятаться, долго шарил в темноте и ушёл ни с чем.

В другой раз она на самом рассвете чуть не попалась рыбаку, принял за местную, называл по имени, в тумане не сложно было перепутать, со светлыми головами ходило совсем мало народа.

Потом повадились туда дети купаться бегать, притащили как-то два ведра гнилых яблок и забросали её. Она хотела их утопить, но самый мелкий корчил такие забавные рожи, что только обплескала их всех грязной тиной. С тех пор они приходили почти каждый день, потом перестали, спустился снег, потом стаял, потом реку снова укрыло льдом, а когда она проснулась, в воздухе появился привкус дыма.

Горка домов распухла ещё в половину, пришли новые люди с немыми лицами, стало меньше мужчин. В центре построили большой красный дом из камня, в котором железо стучало и звякало, женщины с рассветом туда шли и с закатом уходили. Она присмотрелась, вот совсем маленькая девочка поддерживает двумя руками толстый конец цветастого рулона, идёт ровно, иногда поглядывает на женщину впереди. Женщина несёт рулон под мышкой, небрежно вышагивает вперёд, что-то говорит, то и дело оборачивается. У девочки вся голова в темных кудряшках, как и у матери. Тоненькая девушка, которая пугалась её невинных шуток, раздалась вширь, руки огрубели, и вся она будто вросла в землю, стала ниже и строже. Теперь, увидь её кто-то у реки в её облике и одежде, не узнал бы прообраз, принял бы за сестру.

Зато девочка резвилась за двоих. Закричала, подпрыгнула, брызнула водой из огромной лужи, прямо на отца, который почти совсем не изменился, только лицо отточилось новым опытом и стало совсем похоже на лицо его отца. Принять облик на солнце она так и не смогла, поэтому скоро она их потеряла, но почти сразу нашла девочку в болоте.

Осень пришла тихо, только медленно падали листья с деревьев и складывались в новую землю. Весь лесок был усеян красными ягодами клюквы, которая пряталась в траве. Люди собирали ягоду на опушках и по кромкам леса. Ходили группами, держались вместе, перекликивались протяжными или весёлыми голосами, до болот добирались редко, девчонка угодила в самый край трясины, мать её искала совсем в другой стороне, бегала кругами.

Она бросила болтать с местными болотными обитательницами и целый день бегала кругами вслед за ней. Треснет веткой потолще — баба испугается и замрёт как жаба, треснет ещё, и та повернёт в другую сторону, дальше и дальше из чащи леса, повернёт, подождёт и обратно вернётся, зовёт дочь, никак от неё не отстанет.

Девочка сначала пыталась освободиться, шумела. Она думала, ребёнка сожрёт та, и очень скоро, но в сумерках, когда она вернулась рассказать местным, что видела, девочка ещё стояла в болоте по пояс в воде и почти не дышала. Вблизи она всё ещё была похожа на мать, что-то угадывалось в уголках опущенных губ, грязных волосах, том, как она склоняла голову набок, но кроме этого было и что-то ещё.

Почему она молчала там и стояла неподвижно? Листья медленно падали вокруг неё в воду, кружились по поверхности, девочка провожала их взглядом, когда листья проплывали мимо и уходили на дно. Там оно резко проваливалось вниз, но совсем рядом снова выходило на поверхность, если бы девочка дотянулась до ветки справа, то смогла бы выползти, но не хватало длины рук. Холодало, она стояла неподвижно так долго, что почти все про неё забыли и занялись своими делами.

Вот тихо выплыла её сестра, поманила ребёнка пальцем к себе, та стояла неподвижно, только смотрела и открывала рот. Сестра оскалилась, дёрнула плечиком и неторопливо поплыла к ней. Девочка отступила на шаг и тут же провалилась ещё глубже, она сейчас была такая же бледная, как и её гостья, закричала и ушла под воду, выбралась, снова забултыхалась в воде.

Она цикнула на сестру, и та обиженно зашипела, то тепло, которым могло бы её наполнить нежное мясо девочки, согрело бы её на всю зиму, но она решила по-другому. Зацепила ветку и спустила до самой воды, девочка схватилась за неё. Подтянулась одним рывком и закашлялась, засобирала руками по ветке не в ту сторону, ушла ещё глубже. Она нетерпеливо постучала по ветке и тогда девочка увидела её. Она вспомнила, как совсем недавно отец девочки смотрел на неё так же, пока огонь дожирал дерево. «Пап, ты?», — неуверенно позвала она, и вспомнилось, что подарки её родителей она носила ещё при себе, затолкала в вывернутый шов рубахи.

Она снова постучала по другому концу ветки, и девочка проворно поползла к берегу. Ветка сопротивлялась такому принуждению и медленно выскальзывала из-под её воли, проходила сквозь полупрозрачное тело. Когда девочка выбралась на берег, то долго лежала, свёрнутая внутрь себя, и она не решилась приблизиться. Могла бы и уйти насовсем, но её сестра все ещё ждала, затаившись на дне. Ряска была обманчиво спокойной. Она тоже ждала.

Наконец, девочка выпрямилась и подняла голову, потянулась к ней и нащупала только сырую рубаху в дырах, затряслась и заплакала в голос. Голос у неё был хороший, громкий. Она собралась с силами и коснулась её тела, показала себе на горло и туда дальше, в сторону домов. Девочка затихла, посмотрела туда, потом на воду, и несмело кивнула, закашлялась. Забрать звук было несложно.

Ей понадобилось некоторое время, чтобы вспомнить сочетание звуков: «Иди», она потянула её за кофту вверх, девочка послушно поднялась, уцепилась за её подол, они пошли прочь от болот. Теперь их в лесу выдавал только звук шагов и дыхание, которое она ощущала рядом с собой, пока ориентировалась в лунных тенях, чтобы идти по земле. Сначала девочка шла очень медленно, потом ожила и освоилась в темноте. Она оставила её у самого первого дома, из которого на траву падал свет, и к болотам больше не ходила, сестры там не любили человеческих голосов.

Когда она заглянула в нутро дома снова, там чуть теплился свет, обе женщины спали и не было никаких признаков того, что когда-то рядом с ними жил третий. Он исчез, как и все мужчины здесь, три дороги вели из села в разные стороны, и он мог уйти куда угодно. Она могла бы запутаться в крыльях совы в темноте и уйти из этого места, но она не знала куда. Мать и дочь дышали почти незаметно во сне и лежали совсем рядом друг с другом, согреваясь от тепла медленно остывающей печи, она присела рядом.

В доме пахло молоком, сухим деревом и человеческим потом от долгой работы, если прикрыть глаза, которые почти ослепли в темноте, запахи можно было ощутить совсем рядом. Они касались её, окутывали как живые, как сестры, которые были там, наверху, если бы они спустились сюда, то порвали бы ветром хлипкие стекла, смешали мерные вдохи и выдохи. Пока она думала о них, небо светлело, пока не стало совсем чистым, как днём, и вокруг не зашевелилась жизнь, тогда она выскользнула наружу, к воздуху, а потом стала водой.

Вкус крови смешался с разливом её мыслей, она почувствовала, как переполошились сестры, и взглянула наружу. Кучка людей в одинаковой зелёной одежде вышагивала с палками в руках рядом с ползущей по дороге горой железа. Она гудела и грохотала всё громче, пока не проехала мимо. Вот шапка на ней повернулась вправо, и по длинному стволу пролетело раскалённое железо, врезалось прямо в дом у реки, осколки посуды, кирпичи, дерево и пепел посыпались в воду, распространяя невыносимый привкус горячей смерти.

В доме никого не было, она не чувствовала признаков их дыхания, но железо и гарь тупили чувства, и она пробиралась почти вслепую, вздрагивая от пробегающих мимо чужаков, те пока не замечали её, держа палки наперевес они заходили в каждый дом группами, иногда оттуда слышались хлопки.

Вот ещё один прозвучал совсем близко, и она дёрнулась, собираясь уходить, но увидела знакомые тени. Солнце почти закатилось, но последними лучами тянулось к изгибам крыш, углам бань и траве, оттого тени казались длиннее и важнее, чем обычно. Женщина и девочка, не замечали их и, когда из дома напротив вышел мужчина в зелёном, не сдвинулись с места. Он заметил их сразу, что-то крикнул, махнул рукой и быстро пошёл в их сторону, положил палку на локоть. Только теперь она заметила, в округе усилился запах металла, внутри все сжалось, и она закашлялась, человек остановился и повернулся к ней.

— Уходи, — она сказала это ясно и сама удивилась. Женщина уже тянула девочку прочь. Раздался гром, и в её тело врезалось железо, пробило тонкую ткань и дух, застряло в стене, она заколебалась, но осталась собой. Человек медленно и широко открыл рот, но не произнёс ничего, попятился от неё. Девчонка мелкой кошкой вынырнула у женщины из-под руки и побежала к ней, её мать вскрикнула и бросилась следом. Тёплая рука ребёнка уже обхватила её, когда женщина позади неё упала и осталась лежать на земле. Женщина была ещё тут, но её время еле держалось в ней.

Тогда она снова стала ветром и сама не поняла, как это вышло, что-то внутри оторвало её от заученных человеческих очертаний, смяло и принесло туда, где заканчивалась другая жизнь. Она могла бы забрать её без усилий, как и жизни всех вокруг, но забрала только жизнь солдата, который умер, так и не поняв, что увидел. Она не обратила на это внимания, женщина чуть повернула голову набок, в её сторону, сейчас они были почти сёстрами. Она знала без слов, о чем просила женщина и взяла это.

Теперь у неё тоже было время, оно отбивало секунды внутри, давило, прижимало к земле. Она бы распласталась в сухой глине и клочках травы, если бы не чужаки вокруг, которые искали таких как она. Ещё раз глубоко вдохнув, она потащилась к девочке и прислонилась к ней телом, шепнула на ухо: «Пойдём», — и они по теням, короткими перебежками двинулись прочь оттуда.

Когда тени покрыли всю землю, стало холодно, она чувствовала, как её горячее сердце, стучит реже, как ветер пробирается мимо ног. Они были надёжно скрыты переплетением деревьев, и девочка без сил спала у её бока. Они вместе были живы, девочка дышала мерно и глубоко, её же вдохи прерывались, когда она о них думала, вокруг было тихо и темно. Чуть заметные шорохи слышались со всех сторон, сверху летали птицы и насекомые, под землёй рылись и грызли кроты и мыши, по земле ходили звери, а ещё люди. Теперь она не знала, кто из них кто, все они были одним и тем же. Братья и сестры разбежались отсюда или спрятались, и она их не слышала. Тени медленно бродили по листьям, светлели, таяли, теперь она не могла наблюдать их как раньше, у неё было своё время, и оно требовало внимания, уводило куда-то внутрь, в темноту, она держалась из последних сил, потому что в темноте не было ничего.

Когда девочка пошевелилась, тени были уже совсем светлыми и мирно грелись на земле под солнцем. Она долго не хотела шевелиться, все тело тянуло и ныло, девочка нетерпеливо качала головой, кудряшки подпрыгивали и опадали тёмным ореолом. Девочка стала чуть выше, чем она помнила, а ещё у неё стало больше сил. Она тыкала и толкала её, показывала пальцем вглубь леса, супилась и махала руками. Под конец она даже размахнулась ножкой в скользком сапоге и пнула её, в боку тут же разлилось что-то горячее и жгучее, она вскочила с места и побежала прочь от девчонки, та, подпрыгивая, кинулась за ней.

На ходу она подбирала с земли шишки, ветки и траву и кидала в неё, от шишек было ощутимо больнее, и она старалась от них уйти. Сердце стучало быстрее, и тело становилось все тяжелее и медленнее, она попробовала подняться вверх, но окружающее её не пустило, тогда она остановилась и заплакала, из неё шла вода и не могла остановиться.

Девочка налетела не неё, и они вместе упали на мокрую от росы траву, перекатились, она застыла и не могла двинуться с места, пока девочка отряхивалась и медленно поднималась с земли. Иголки, листья, земля сыпались с неё во все стороны, присыпали сверху пылью. Она прикрыла глаза, пережидая, и вздрогнула, когда чужая рука коснулась её лица, вытерла воду и землю, прошлась по волосам. Теплело.

Они шли очень долго, до самой темноты, сначала по лесу вперёд, потом по широкой дороге засыпанной мелкими камешками, пока издалека не послышался нарастающий гул, и не зашуршала земля. Им пришлось отбежать достаточно далеко за узкую полоску деревьев и залечь на землю, чтобы увидеть, как проезжает по дороге, вдавливаясь в твердь, вереница машин с крытым грузом в кузовах. Шума и пыли было так много, что птицы ещё долго молчали, пока они осторожно пробирались дальше вдоль дороги, постоянно посматривая вдаль. В какой-то момент в животе появилась сосущая пустота, и когда пришёл вечер, она могла думать только о ней. Девочка сильно замедлилась и теперь почти висела на её руке, в конце концов ей это надоело, и она крикнула на неё, но та не обратила внимания. Зато на её крик отозвался ещё чей-то с откоса, чуть выше и правее. Они остановились, посмотрели туда.

— Эй, Танюша, ты? — через какое-то время раздался голос совсем близко, с высоты, почти над ними, выглянула молодая женщина. Солнце играло на её веснушках и делало ещё более темными карие глаза, которые внимательно оглядывали дорогу. Она поманила их к себе.

— Поднимайтесь.

Девочка дёрнула её за подол, оглянулась, побежала взбираться по осыпающейся земле и вскоре скрылась на верхушке откоса. Когда она поднялась следом, девочка уже сидела рядом со стариком, закутанная в пару одеял, и часто махала руками, дед подслеповато щурился и кивал, женщина сидела подле него и качала на руках младенца, который дышал еле заметно. Когда они все посмотрели на неё, спрятаться было негде, и она осталась стоять.

— Пригнись деточка, не стой так близко к дороге, — прошамкал старик и похлопал рукой по земле. — Садись.

Она медленно присела.

— Откуда ты, деревенская? Я не припомню тебя, — старик оглянулся на темноглазую женщину, та только покачала головой. Вокруг них было пусто на много километров вокруг, сейчас она ощущала это ясно, потому что впервые чувствовала дыхание множества людей так близко, в горло как будто забилась кость и мешала ей говорить.

— Эй, ты немая что ли? — вклинилась женщина и прижала ребёнка ближе к груди.

— Н-нээт, — наконец сказала она и закашлялась. Девочка встала с бревна и показала пальцем себе на горло, а потом что-то перемешала руками, постучала по лбу.

— А, ну ничего деточка, ничего, — вздохнул старик и начал шарить за пазухой, вытащил кусок газеты и полотняный мешочек.

— Тятька, не вздумай курить здесь, все отравой завоняешь, — женщина встала и протянула руку к мешочку, дед тут же спрятал его обратно.

— Вот баба, напасти на тебя нет, сиди тихо, — нахмурился он, но тут же лицо его огладилось улыбкой, — это Зинаида наша, ты её не бойся, она только на словах остра. Меня тятькой зови, все зовут, и ты не забывай.

— Тя-ть-ка, — слово было непривычное, она его ещё не слышала нигде.

— Вот и умница, — покивал дед. — Что она тебя, Танюша, не обижала? — Девочка потрясла головой.

— Тятька, смеркается, пойдём, — протянула Зинаида, отряхнула юбку от травы и подала ему руку, старик осторожно уцепился за неё и медленно поднялся. Девочка поднырнула к нему с другой стороны, и они неторопливо пошли к деревьям. Она шла позади них и смотрела.

Они почти не говорили, только останавливались иногда и спорили: туда, не туда. Через некоторое время по еле заметной тропинке они вышли к поляне. Её отправили собирать дрова, в сумерках она все ещё видела лучше их, поэтому было не сложно заметить и то, как они начали бурный разговор после её ухода. Когда она вернулась, таща за собой пару поваленных мелких берёзок, на поляне уже горел костерок, пара брёвен были поставлены по бокам от огня, а женщина ругалась в полутьме и копалась в тканой сумке. Девочка залезла в соседнюю и гремела там чем-то. Старик грел руки у костерка и при виде её даже привстал:

— Э, смотри-ка что приволокла!

Зинаида подняла голову от сумки и взмахнула руками:

— Ну и силища, тут без топора не разрубим.

Дед с сознанием дела подошёл и начал обдирать мелкие веточки, она ему помогала. Поломала те, что потолще, скинула кучкой рядом, но вот толстые и твёрдые стволы даже ей не поддались, пальцы соскальзывали мимо, проходили сквозь, она могла бы, если бы постаралась, удержать их, но не хотела и только прятала ладони в тенях.

— Вот так, молодец, дочка, — старик погладил её по волосам и отвернулся, а потом повернулся назад и всмотрелся в её тело.

— Эй, Танюш, а что это у неё одежа вся наизнанку, — девочка оторвалась от вычищения пучком травы горшка и взглянула на неё, пожала плечами и вернулась к своему занятию. Дед только вздохнул: — Зиночка, надо бы её завтра переодеть, все перекосила.

— Не надо, — прошептала она и обняла себя за плечи.

— Да не бойся ты, чего ты дуришь? Только одежку поправим и всё, и чего у тебя голос такой детский, взрослая же совсем, — заворчал дед.

— Да оставь ты её, не видишь, блаженная, — подошла Зинаида и всунула ей деревянную миску. — Садись.

Она села на край бревна и просидела так все время пока они ели солёную водичку с разваренными зёрнами пшеницы, овса и сладковатыми травками. Вечером малыш заворочался и проснулся, забулькал, а потом разразился громким плачем. Мать ходила с ним по поляне и причитала, он никак не умолкал, девочка не обращала на это внимания и что-то показывала деду, который постоянно её переспрашивал.

Она поднялась и тенью вышла подальше от костра и разговоров, на поляне ничего не изменилось, тогда она пошла дальше и дальше в темноту, пока не почувствовала под ногами воду. Её ещё было совсем мало, но дальше она становилась неглубоким ручейком, который брал начало из глубины земли. Она окунула пальцы в прохладу, поплескала на горящее лицо и стала легче, тяжесть внутри убавилась, но не исчезла совсем, тогда она позвала.

Ей откликнулась из глубины совсем тоненькая сестра, она так редко поднималась к поверхности, что долго кружила вокруг, признавая и не признавая её, ластилась к тёплому телу. Она вздрагивала от её ледяных и приятных прикосновений. Сестра была вся как молния, чужое тело плавилось, стиралось, отступало от неё, теперь внутри она стала больше него, и от этого ей хотелось смеяться. Они зашептались, сестра пыталась вытянуть её из тела, но сил у неё было немного и, покружив бесцельно, она остановилась. Тогда она обратилась к ней с вопросом, который никогда не звучал для неё прежде, что ей делать? Сестра не поняла. Она указала на людей, в ответ сестра только плеснула водой, хотела забрать их в глубину земли, они там бы жили безмолвно, стали бы подземной частью. Она содрогнулась и побежала прочь оттуда.

Ответ лежал не в них, а в той траве у ручья, которая некоторое время помнила, как томилась под чем-то большим и тёплым, из чего скоро ушла жизнь. Она не знала, где теперь могла отыскать то место, и долго сидела на камне, потом устала и повернула назад. Было уже почти утро, они спали, и, когда проснулись, почти не обратили на неё внимания. Только девочка подошла и долго смотрела на неё, прежде чем обнять и тут же отойти.

Они продолжали идти вдоль дороги, иногда кружили, искали укромное место для ночёвки, и медленно отдалялись от места встречи, девочка совсем освоилась и скоро только и делала что возилась с малышом. Они вели с ним какие-то тайные от взрослых игры. Они же занимались собой: распределяли между всеми поклажу, водили пальцами по небу, спорили о том, куда идти, где достать воду и собрать еды, у женщины кончалось молоко, и она тревожилась. Так они прошли несколько дней, пока лес и поля не начали упираться в редкие человеческие постройки. Обугленные сараи, загоны для скота, пара деревень — они обходили их как можно осторожнее. Дальше это было сделать сложнее.

К вечеру пятого дня они пришли к широкой гладкой дороге, по которой проезжали машины, маленькие и большие, закруглённые, с коробкой позади окон и без. Вот одна из них остановилась, и человек за стеклом позвал их к себе, она не пошла, девочка долго толкала к машине, пока человеку в ней не надоело ждать, он махнул рукой, и машина повысила тон. Девочку забрал дед и подсадил в кузов, оглянулся на неё, сплюнул и поковылял к кабине.

Она долго ещё шла по дороге, пока к концу второго дня не уснула под окном длинного каменного дома, откуда вкусно пахло капустой, картошкой, немного молоком и человеком, а ещё чем-то кислым. Внутри было очень много людей, оно смотрела на них из-за стекла, пока совсем не устала. Её разбудил сильный толчок в бок, она открыла глаза и увидела над собой ногу в коричневой обувке с налипшим мусором. Нога принадлежала низенькому рыжему мужичку в порванном в нескольких местах пиджаке, от бумажки в его рту шёл едкий дым. Она закашлялась и протёрла глаза.

— Ты тут чё башляешь, я разрешал? — надвинулся он, дым окутал её полностью, мешая сознание. — А ну деньги давай! — он наклонился ещё ближе и зашарил одной рукой по ней, ощупал плечи, скользнул по груди, проверил карманы, в другой руке у него блестел металл. Вот он после заминки полез ниже, тогда она взвилась одним прыжком и укусила его за свободную руку, металл выпал из неё, и она его подобрала. Нож обжёг руки смертным холодом, но она знала, что с ним делать, поэтому, когда мужичок повалился на землю, и из его груди начала вытекать кровь, она не испугалась, а сосредоточенно начала хлопать по его телу, как делал он. В пиджаке нашла потайные карманы и вытащила оттуда ворох бумажек, монет, которые тут же отбросила, пару часов. Когда она закончила, он был ещё жив и шарил пальцами по земле, касаясь монет. Он не был в сознании. Тогда она наклонилась к нему и приникла к самой сути, которая готова была разрушиться, когда она отодвинулась, он был уже мёртв. Пальцы бессознательно собрали монеты, она бережно сгребла их в кучку и засунула за пазуху, поднялась, отряхнулась и пошла дальше, запахи в глубине города манили.

Внутрь каменных домов она забраться не могла, все двери и окна ночью были плотно закрыты, дома шли один за другим, меняли высоту и длину, расходились в разные стороны, внезапно прекращались, но она видела следующие на другой стороне дороги или площади. В большинстве из них спали люди, некоторые ещё бродили по улицам, но она старалась скрыться от них, и они проходили мимо.

Иногда пробегали по своим делам собаки. При виде неё они останавливались, дёргали ушами, дыбили шерсть, но лаять не решались и вскоре отвлекались на что-то ещё. За одной собакой она пошла следом и вскоре очутилась в небольшом закутке, уставленном железными бачками с чем-то кислым, гнилым и одновременно съедобным. Она пошарилась там, но так и не смогла взять ничего в рот, тело выворачивалось от запахов, и она оставила эту затею, есть уже не хотелось. Бродила между маленькими домами, потом пошла к большим, проходила мимо длинных и высоких заборов, пока не натолкнулась на толпу людей, которые собирались у одной маленькой коробки, проходили сквозь неё и шли дальше.

Не зная как их обогнуть, она пристроилась рядом. Женщина