Кукушка?

— Я оставила ребенка в детском доме. Да. Я из тех женщин, кого в нашем обществе принято называть кукушками. Ты спрашиваешь не жалею ли я? Нет. Я не хотела ребенка. Никогда и никакого. Ни от кого. Почему не пошла на аборт? Поздно спохватилась. Здоровье мое никогда не было идеальным, спасибо «лихим девяностым». Перебои случались и до того. А потом стало поздно. К тому же, знаешь, это сейчас быть чайлдфри практически не стыдно. В определенных кругах даже модно. Семнадцать лет назад все было немного иначе. Считалось, что все хотят детей и должны рожать, иначе — «что со страной будет?», «раньше и по десять-пятнадцать детей рожали, а ты одного не можешь?». Так вот, я — не могу.
На вид ей не больше 35-38. Яркая, красивая даже. Взгляд спокойный. Глядя на нее трудно думать о сложных вещах. Наряд продуманно-небрежен, из тех, что называют «стильной классикой» — блузка с узким галстучком, летящая юбка. Она наливает себе кофе и продолжает рассказывать свою историю.
— Было ли мне страшно? Да. Но я боялась не того, о чем ты думаешь. Как он будет жить в детском доме, выживет ли, и все такое, так ведь? Так вот — единственное, чего я боялась, это осуждения общества и того, что этот ребенок испортит мне жизнь. И еще немного того, что я испорчу жизнь ему, но гораздо меньше. Поэтому я всем сказала, что ребенок умер в больнице. Мальчик или девочка? Ох. Вот ты спросил. Мальчик. Да, мальчик. Возможно, будь это девочка, я бы ее забрала. Впрочем, вряд ли.
Она подходит к окну, распахивает створку и закуривает.
— Видишь ли, тогда, семнадцать лет назад, я вообще не могла позволить себе ребенка, ни мальчика, ни девочку. Что я была? Бедная студентка, одна в чужом городе. Вечно голодная, если хочешь знать. Если удавалось добыть четвертинку черного и салат из капусты в студенческой столовке это уже праздник. Девчонки запросто соглашались на секс с кем угодно за бутерброд или пачку кофе. Мы с подружкой добывали деньги, катаясь в электричке до Москвы и обратно — она играла на скрипке, а я читала стихи и собирала монетки. Какие уж тут дети…
Пепел падает на подоконник, но она не обращает внимания, кажется. Я слушаю. Внимательно. Боюсь спугнуть.
— Кроме того, знаешь, я так сильно ненавидела своих родителей, что поневоле боялась, что мой ребенок также возненавидит меня.
За что ненавидела? За многое. В основном за то, что всю жизнь прожила существом второго сорта — я же не мальчик, не сын. И вся их любовь доставалась сыну, моему младшему брату. Вся любовь, принятие, забота… все туда. Я сбежала из дома в пятнадцать, просто чтобы не видеть больше этого отношения. Сохранить свою личность, так сказать. Уехала учиться, сменила имидж, научилась обходиться малым, лишь бы ни от кого не зависеть и не ждать ничего. Я девочка, я сильная. 
Как ты думаешь, я бы смогла любить ребенка-мальчика при таких исходных данных? Вот и я не знаю. 
И я не хочу этого знать. Родить еще раз, чтобы разобраться? Ты в своем уме? Это ж не молока купить… 
Она резко разворачивается и задевает кружку с кофе, я протягиваю ей салфетку и она продолжает говорить.
— Да, мне нравится жизнь чайлдфри. Серьезно. Я рада, что сейчас у девочек есть хотя бы намек на такую возможность — остаться бездетной осознанно, без чувства вины и отрицания обществом. У нас такой возможности не было в принципе.
Она усаживается к столу, задумчиво расправляет юбку и закуривает вторую сигарету
— Вот сейчас поймала себя на мысли, что все это выглядит, как попытка оправдать свой поступок. Как будто этому нужны оправдания или объяснения… Как будто я в самом деле испытываю неловкость за себя или что-то такое.
На самом деле, оправдываться за то, что ты чайлдфри так же глупо, как извиняться за то, что предпочитаешь кофе, или за то, что ты блондинка… 
Я удивленно вскидываю голову, готовлюсь возразить, но она не дает мне такой возможности и продолжает:
— Да, ты прав — просто быть чайлдфри и не рожать это немного не то же самое, что родить и сдать в детский дом. Возможно, это действительно вещи разного порядка. С другой стороны, когда у людей рождается ребенок с тяжелой инвалидностью, они чаще всего спокойно помещают его в спец.инернат и не испытывают давления общества. Как будто инвалидность дает им индульгенцию на любые действия. Мне здесь видится такое глубинное лицемерие, на самом деле.
Она вскакивает и возбужденно ходит по кухне, жестикулирует яростно, хотя в моей кухне ходить особенно негде.
— Мы как бы признаем детей с инвалидностью существами второго сорта, даже не людьми, по большому счету. Их можно сдать на попечение государства, прикрываясь словами об уходе, медицинском наблюдении и все в этом же роде и это не расценивается как преступление. Общество в целом лояльно к этому. А когда абсолютно здоровая физически мать отдает абсолютно здорового ребенка на попечение того же государства, отношение в корне другое. И общество радостно закидает тебя камнями.
Стремительно забрасывает в рот очередную сигарету. Зажигалка сухо щелкает и не загорается. Я протягиваю ей коробок спичек. Она прикурила, судорожно затянулась и прошлась от стола до двери. 
— А если женщина не способна любить в принципе? Если ребенок для нее — постыдное напоминание о вещах, которые не хочется вспоминать? Если послеродовая депрессия и давление социума заставят ее выбросить ребенка в окно и выйти следом — так будет лучше?
Она возвращается к столу и останавливается, наконец, напротив меня. Ее взгляд страшен. В нем вопросы, на которые у меня нет ответов. Мы смотрим в глаза друг другу минуту, две, три… Ее сигарета дотлела и обожгла ей пальцы. Я отвел взгляд первым. Я не хочу чтоб она проиграла. 
— Знаешь, я, конечно, не горжусь тем, что сделала. В какой-то мере это поступок слабого человека. Но я не стыжусь этого. Нет. По крайней мере, я поступила честно, и по отношению к себе, и по отношению к этому ребенку.
Внутренне я готов поверить ей и согласиться. Но что-то мешает. Возможно то, что она больше не смотрит мне в глаза, а голос ее теперь тих и печален.
— Естественно, я сразу сделала стерилизацию, чтоб никогда не повторять этот опыт. Я не хочу иметь детей. Я не хочу зависеть от прихотей своего организма и давать жизнь никому не нужному существу, плодить сирот и подрывать устои. Я просто хочу жить своей жизнью.