Дью с Беркович, повесть (7)

Акция радикального искусства

 

***

 

Когда завизжали тормоза фургона с надписью «ТТВ» и одновременно раздалось «Ты-ды-ты-ды!», сердце моё так и ушло в пятки. Хватаю дремлющего алкосвята и выволакиваю его из квартиры.

Лифт с весьма ощутимой с будунища перегрузкой давил нас вниз, я нервозно ощупывал в кармане последний полтинник, как будто он тоже может уйти в пятки… И нашёл я его только в оттопыренном заднике кроссовка – карман-то дырявый!

Пока мы просто показывали свой «обряд», распахивая и запахивая рубашку (я всё же на ходу зацепил её «для приличия»), а Максим своё непотребное рубище, я пытался объяснить товарищам, чтоб они не снимали нас крупным планом, и вообще пока не снимали. Они как раз нас тут и засняли – и пустили потом сие без звука с бегущей строкой типа «РАЗЫСКИВАЮТСЯ». Смотрелось это - мы потом видели - как натуральный побег из психбольницы или уж точно «из Шоу Щенка», но промелькнуло всё быстро – несколько безумных кадров за несколько секунд.

Дядюшка Лупа, наш соратник по филфаку-журфаку, вопросил, а нет ли у нас чего «поприличнее», и поняв, что мы его не поняли, подозвал оператора, который, пожав наши трясущиеся руки, дал в них фляжку с коньяком. Едва Максимий со всей своей жажды взял навскидку, я произнёс «гребую», и он, поперхнувшись, всё выплюнул. «Ну ты, Плеоназм, а-ххы-хха!» - всё кругом было сбрызнуто дью, как одеколоном в парикмахерской. Тут же он, подавившись своим комком-насморком, наблевал на порог заведения «Роллтонами», а потом спросил «лучше стольник».

Однако на старте, как, в принципе, и ожидалось, вышла заминка. Чтобы вложить хоть какие-то силы в наше недружное «Ура!» и вообще открыть тугую аптечную дверцу, пришлось всё-таки выглотать на входе весь телевизионный коньяк и ещё что-то - благо у оператора с собой, как и полагается, было. Плюс полташ нам был выдан «на дело».

– Мотор! - командуют они, будто «апорт!».

– Поскакали! – бросает алкосвят свою заштатную фразу, и мы скачем…

В луче прожекторов мы отстояли очередь из двух дедов, которые тоже приобретали дью – только новомодную клюкву.

– Здрахуйте, – начал своё представление Максимий, – нам вот, пожалуйста, пять (вместо оговоренных четырёх – «Я, Лёлик, себе в один карман две положу!») леночек и тоже ещё десять леночек – всего пятнадцать.

Именно этот момент, как мы деловито рассовываем по карманам первый пяток леночек себе, мы особенно просили не снимать, но тут уж было не до рисовки… Остальное кое-как в руках, отходим… Св. Максимий вдруг рванул на себе юродскую рубаху, заорал что есть дури «АССОХАНВЕЙ!» и запулил фонфыриком прямо в стеклянные витрины и полки…

– АС-СО-Х-ХАН-ВЕ-Э-Э-Й!!! – тоже резко заорал я. Как бы это сказать… неожиданно сам для себя…

И дальше:

– Народ травят хуйнёй! «Антисептин» – отрава! Довольно!! Делай дью!..

Замах делаем с необычайной злостью и прытью… Бабах-бах-бах!.. Сыплются осколки, крупные и мелкие, дьюшные брызги летят, все разбегаются и пригибаются, как от выстрелов в киношном баре!..

И вот мы уже с-отбитыми-коленями-на-бетонном-полу стоим на коленях (почему-то!) посреди аптеки… Вдребезги! вдребезги! вдребезги! – одно слово с каждым ударом сердца – в груди, в ушах, в глазах – стучит и клокочет и едет бегущей строкой!.. Я лихорадочно ищу в карманах ещё припасы – неужели уже пять выстрелов?!! – смотрю, как в кино, на перепуганную аптекарщицу и прибежавшего – медленно, как в замедленной съёмке! – мечущегося мужика, видимо, провизора, охранника или сторожа…

Зажигательная смесь – отличная метательная вещь… питательная… мечтательная… А сам, оказывается, всё ещё ору: «Беркова! Тату! Юлечка! Леночка! Ленин!» Даже до хрипа и слюней! Максим тоже яростно лупит себе в грудь и совсем непотребно-благим матом орёт: «Ленин! Берия! Молотов! Сталин! Дью! Хуй! Лимонов! Летов! В дуплет! НБП! Леночки! Пущщай будет так! Аминь! ТАКФ! Ё-…нны-ый в р-рот!!»

Вскакиваю и дёргаю его за воротник. Самосохранение?! Даже Дядюшку Лупу сшибаем – и через пять минут мы уже дома, на седьмом этаже, валяемся у двери, кашляя и плюясь, биясь в неё, железную, потными лбами и сталкиваясь ими же между собой, пытаясь закрыться на ключ!..

Оказывается, я в запале по ошибке выбросил и свои припасы из карманов! Максимий страдал жестоко:

– Ну, Лёлик, ну я же тебе говорил, орал: Лёлик, ну что ж ты делаешь?! А ты всё равно… Ну пущай будет так…

– Извини, Максим, я не нарочно.

– Лёлик, мало… надо ещё, мало… Два… три – это мало... – святоголик чуть не плачет, – давай вернёмся!.. – и лезет открывать дверь.

Я ему, конечно, не дал. Вовремя подъехал «козёльчик», вылезли аж три вооружённых мента, и у алкотеррориста тоже вроде отпало желанье. Хоть и без собаки были, но я, уже в преддверии наступающего будунища, стал сильно опасаться, что придут с арестом прямо на дом, найдут по приметам через соседей, не находил себе места, даже в окно боялся выглядывать и пытался себе и Максима сподвигнуть сильно отмыть «татуировки».

И в другую аптеку мы не пошли и в город не поехали, потому что наши суперлица в восемнадцать тридцать (да я поэт! да, да, Максим, и ты тоже!..) показали по второму каналу. Как бы мельком, хулиганство какое-то, но всё же. Якобы засняли «случайно», но почти все лозунги на бэкграунде прозвучали. Сами мы были довольны, постоянно удыхали и инсценировали, так что забыли про новости по ТВ. Но в последний момент каким-то чудом вспомнили, энергично теребя-настраивая «телеящер», всё же застали клочок своих подвигов! Максим заходился, тыча в экран с возгласами: «Лёлик, гля!» – как будто там показывали уже дюжину Леночек. И конечно же, ото всего этого нам захотелось унасоситься – как бы уже похмелиться - ещё радикальней!..

И Максимий, как я его не умолял, пред самым закрытием восстановленной за обеденный перерыв аптеки (очищенной от стекла, сваленного кучей на углу и пролежавшего там полтора месяца) подбил мелочь, выволочился на улицу, стал канючить под фонарём у прохожих возле аптеки, и заставил купить ему дью какого-то мужика. На руке у него так и красовалось «ЛЕНА». А что такого?..

 

***

«Жили мы и в ражки, и в жёсткие коряжки!..» – такая  у нас есть песенка о двух противоположных крайностях алкоголизма-фонфыризма.

Я даже потом двусторонний медальон-картинку изготовил из детского флажка: на одной стороне коты какие-то пляшуть и танцують и бьють в баробан, а на второй – попугай сидит, вцепившись в круг, понурившись, сгорбившись, втянув башку и вытрескав подрисованные красные глазищи. И в профиль чёлка у него прям как у меня, из-за чего св., подыхая поутру, наянил: «Лёлик, покажи попугая!», после чего как правило так заходился, что блевал.

Слово «коряга», выражение «присесть на коряжку» почерпнуты нами из строчек профана Лаэртского: «Я с бодунища сижу на коряге, бля… / и «Вольву» никто не дарить мене…». Чрез некоторое время усиленной практики коряга наша приобрела определение «метафизическая», – когда границы так называемого «я» и так называемой человеческой природы вообще установить трудно, - сидеть на ней стало, мягко говоря, достатошно жистковато… «Пиковое состояние» Маслоу, только опять же со своим дарксайдом. Всё сбалансировано не нами: сколько дней жрёшь, и насколько тебе весело и беспамятно, ровно столько же находишься на коряжке, именно настолько же тебе омерзительно, тошно, страшно и невыносимо, и ничто тебе не поможет – ни опохмелка, ни пиво, ни рассол с алказельцером, ни кубики «Магги», ни еда, ни салициловая и янтарная кислоты – ничего… Тем паче, что обычно можно лишь кой-как набрать, стреляя у прохожих, на два «Роллтона», а то и на один, а то и ноль вообще.

Состояние покоя мне вообще чуждо, а с похмелия и подавно – было б к чему (или к кому) сию энергию приложить, или хотя бы приложиться…  Метаюсь кругами по квадратным метрам, суетясь, хватаясь за всё, пытаясь что-то делать, исчислить квадратуру круга… Максимий – наоборот, мой антипод. Облупился – забылся. Проснулся – забился на кроватке и, как ребёночек, орёт: «Ы-ы-ы! Йа-а ха-чу дь-ю!!!». Я, умиляясь, дохну: примитив какой, но сколь искренне и откровенно! Ну как его не любить.

Покамест «Плеоназмичек» занимался своим введением (колебался, отягощал, отягощался и искал по карманам и углам мелочь), алкосвят принялся за введение своё - то, что осуществляется помимо пития, как бесплатное приложение – за наянный нарратив. Энергетически сверхзатратный как для воспроизводства, так и для восприятия, но непременный, изнанка, так сказать, всей пьянки, без него никак – тогда изъян. А существует теория, что наоборот сия надстройка повествований, коллёквиумов и всехъ художествъ является подлинной причиной, целью и плодом дьюмейкинга. Но это, мы знаем, еретическая чушь.

Всех персонажей он таковым термином и называет: «А вот Андрюша Глюк – был в Минусинске такой персонаж…»

Ещё его мифические собратья:

– Паша Обалдев (это к которому он апеллирует «Павлик, Давай!» – причём Паша, очкастая нерасторопная систематика, пялится в гриф и еле-еле «даёт» только что-то вроде медленного корявого «ты-ды-ты-ды»!);

– Колян-топливщик, товарищ по работе – всё время жрёт (за две тыщи там народ в основном «тусуется», а не работает – дома жена, дети, скандалы и вся маета-суета – а тут мужичьё, запах стали и нефтепродуктов, фуфырики, «Прима», благодать!..), опохмеляетя и медленно охреневает от Максимия. Который на всё говорит «Насос!» (впрочем, нередко и попадает – когда промасленные до кости ручищи Коляна заняты не стаканищем, а разборкой ТНВД – Топливного Насоса Высокого Давления!), а на поскакавшего воробья – «О, кощечка! Поскакала!..»;

– и ещё, не считая ушастика Иерокеза и Энатолия Че, некто Тайсон – «самая выдающая личность», про которую сам алкосвят речь ведёт с пиететом: «Уж я нашто человек жрущий, а Тайсоноид – это вообще…» – и начинаются рассказы, как тот распял крысу… Прерываются они, как правило, ударами по рогам нарратора – от меня или Ундиния.

Вообще-то сам св. Максимий тяготел в мечтах своих не только к дью, но, как, к примеру, и тот же я иногда – когда коряга не настоль сильная, что ничего позитивного уже вообразить нельзя, – и к «реальному насосу», как оный очерчен нехитрыми штрихами житейской мудрости. Тут, конечно, контрасты и гримасы, трагикомедия киноповести. Нередко в компании таких же опустившихся-опростившихся профанатов Иерокеза и Толи Че мы просматривали у него хоум-видео свадьбы – со студийным оформленьем – как и того же периода фотодокументы на стенах – «весёлые картинки» – с заставочками, виньетками, сердечками и розочками! Св. алкоголик при всём параде: месяц не попившийся… как уж отмечалось, бритый и побритый, в костюмчике, с цветочками в руках… Максим, губки! А когда длинный белый лимузин подрулил к его «родовой усадьбе» в селе Петровское, всё село просто ошалело от такого светопредставления… Прямо та же свадьба Елены Б. Прекрасной - Троянской, Тройной, как «деколон» – прям на яву! Ей-ей, красиво экзистировать не в жизть в не запретишь, ей-богу!

«Эх, да знать бы…» – хотя хрен ли тут знать – понятно: конь на колёсах, червь троянский – «кощечка поскакала»!.. Короче, при просмотре от наших комментариев св. чуть не расплакался и вынужден был положить конец всему этому безобразию, выключив видак. Даже «про Леночку» или про Летова не стал предлагать.

Но не всегда он рассупонивается, бывает и просто наянен в своих сказах.

– А вот ещё, Лёличик, у меня дружбан есть в Петровке – нигде не работает (как ты, Плеоназмичек), жрёть, колется, глотает, слушает готику какую-то радикальную и больше ничего не восприемлет вообще. Самое интересное, что человек-то он не особо жрущий (как я) и довольно порядошный – у него жена и дочка. Он, прикинь, строит дом сам – типа готический замочек такой – себе. И вот иду я по дярёвне – музыка херашит на всю улицу, рядом толпа хуеющих над ним – а он, один, весь в чёрных нарядах – месит цемент, вырубает какие-то камни… Привет, говорит, Макс, как делищи и всё такое… Ни с кем больше не вожжается, токо со мной! Дочку свою, прикинь, назвал Эльзой и чуть не с пелёнок изукрасил её готической раскраской!

Максим, то есть, младенчески лениво не чувствует противоречий – иль не осознаёт? – ему-то не надо против теченья грести одному – ему бы плыть да быть – лишь бы дью добыть.

– Хватить, – осаживаю уже его, – Максимий! Оно, конечно, дюже презабавно, но я сие уже раз восемь слышал! И про Коляна, и про Эльзу. Во, личинка О’Фертова подала признаки жизни!

Они, так называемые личинки (поскольку сие оное всё же вряд ли какое-то время можно назвать человецами), валяются день на третий повсюду – на постели, на полу, в сортире и т. п. Перед нами некое протосущество, свернувшееся в эмбриональный крючок, гомозиготу и малюточку ацидофильную, издаёт нечленораздельные звуки, иногда мат и кое-что прочее (но в аккурат не более семи-восьми слов, как в учебнике), пускает слюни, сопли, а то и урину, и разбудить - этот глагол прямо-таки хочется закавычить! - в начальных фазах (семи-восьми часов) его никак нельзя. В срединных фазах оно встаёт в позу сфинкса или рачка (у них с Ленуськой Берниковой зодиакально-маниакальный девиз «Rachki forever!» – а по моему-то уже опыту, самый конообский знак!), что выглядит, конечно, зело комично и весьма неортодоксально.

 Пока личинка окукливается и, извиваясь по полу, ищет деньги, Максимий заводит «Факт фабулен» и «про миньетки» – то, что мне якобы «должно пондравицца лучче».

Разговорчики пустые, а ведь сколько, если подумать, намотал наш Максимий-шоферюга не себе, но Автокомбинату киловёрст - должон, бишь, дальнобойщик достатошно сильно повидать-поведать всяческого... Не лодыри да тунеядцы ведь кругом: вон сколько наш О’Фертов исполнил всяких плотницких и строительных экзерсисов! И где сии рассказы?!. Но самое, пожалуй, не литературно, но хотя бы частно интересное, чему бы и Максимий удивился, и об чём речений никогда и в голову похмельную не пришло (а вот, когда не надо, пришло под загипсованную руку), что и у холёного Лёлика ведь были некие «Сады и дороги», достатошно промасленные-просолёные… Сколь сильно, хоть и доподлинно не себе, прокатал сей изнеженный Лёлик с отцом на «ЗИЛе», на «уазике» с кузовом по ухабистым дорогам области, часами отягощаясь-ожидая во всяких техремонтных шарашках, невольно выслушивая и наблюдая… Выслушивал нескончаемых В. Петлюру и М. Круга в поездках с братцем за дровами: в лесу заснеженном за сто километров деревьев напили, вручную загрузи пеньки, и до ночи ещё нежрамши трясись, вези… - Максиму бы понравилось. В городских шарашках, впрочем, выслушивать нечего – только в сельских.

– А вот, Лёлик, помнишь, как на филфаке нам говорили: факт – это фабулен, ребята, да… (имитирует профессорскую физиогномику и интонацию, я в который раз потешаюсь над «по-простому» вставленными «для связки и смазки» это или как бы). Я в Автокомбинате постоянно повторяю – ёбтыть, ведь факт-то, он ведь фабулен! – и все такие смотрят на меня с гребостью – как на долбомана!..

Это я тоже слышал, но филологические изыски Максима, как вы поняли, мне и впрямь по душе.

– А вот, Лёлик, как я доклад читал. Там было слово такое – «виньетки», я долго крепился всячески, делал, что твой Иерокез, губки, и только увидел – как заржу! Короче, всю пару меня отхаживали – и водой, и корвалолом, и по щекам били. А я закатился и не могу продыхнуть! Даж Косяковская, ну знаешь, фифа такая а-ля прям «Дворянское гнездо» с виньетками, всячески порядошна, поняла, наверное, над чем я удох!.. Потом меня весь семестр гнушалась спрашивать, зачёт так поставила.

Я тоже активируюсь – вложить свою лепту в миф. О, «Факт фабулен» – вещаю – это вам не «миньетки», сие есть универсальное средство всего университета, если не универсума. Вот, ежель кто не знает, научу: допустим, не знаешь, что отвечать на экзамене… Только это, дорогие мои, уж самое крайнее средство – для крайнего случая – не требо его в пустяках затереблять-девальвировать – зато уж самое стопроцентное, ну или девяностопяти, как фонфырики! Сначала нужно повторить (это вы уж знаете: не очень внятно, но со всею сериозностью лица и прочего) начальные формулировки вопроса – лучше несколько раз и покряхтывая, прочищая горло, с какими-нибудь вводными оговорками типа «собственно говоря» или «если подойти к этому вопросу фундаментально». (И лучше бы – если они у кого есть, – протирая очки и держась руками за толстую книгу, не открывая её, а так, придерживая, не по предмету, конечно, но толстую, принесённую как бы случайно.) При этом желательно добавить ещё хотя бы пару-тройку замысловатых, сбивчивых, но как бы многообещающих предложений, хотя бы их начатков, от себя, а потом – внимание! – сразу, как бы к слову, ляпнуть: «Фактфабулен!» Это круче любого саспенса любого триллера, гипертриггер. После этого профессор, если он литвед, филолог, а то и психолог, несмотря на теоретическое знание НЛП (о коем, кстати, на филфаке и не слышал, но любой алкаш Максим его использует напропалую!), тут же встрепенётся - 95-96, а то и 100 %! - и рьяно с вами согласится: «Да-да! Фабулен! Правильно: фабулен! Именно! Именно фабулен, да!..» (И именно – и единственно, и исключительно, и как точно подмечено! – и именно он, факт!) Дальше пойдут всеразличные междометия типа наших «о да!», «себе и сильно!» «ассоханвэй!», «беркова!» и при сём какой-нибудь восторженный рассказ про Пущщина, Бахтина, а то и Фромма, перемежаемый теми же «ох, еах!» и «леночками», который закончится словами: «Блистательно! Пять! Отлично! Дайте пять!», а то и «Пойдёмте, момки, пить!» и поведёт в питейное.

Ундиний же и поголовно все Леночки наши, помимо нашего – нами же и придуманного – для себя и со всей силы! – лексикона используют расхожую в попсе фразу-паразит «не факт», что довольно опрометчиво. Таков же ихний модный «йазыг падонкафф». Фактфабулен - это так сказать, фактивная пресуппозиция, плеонастическая периссология, квазиунофантазия. А ловить кишащие словеса из воздуха – всё равно что болеть гриппом, грибком, а то и чем похуже – всё равно что в мусорных бачках набирать кондомы и полиэтиленовые мешочки и, толком не промыв, использовать за своё.

 

…«Здравствуйте, извините пожалуйста, а можно четыре штуки настойки перца?» – высказываюсь я в заведении.

– Сократи текст, – поправляет ОФ, – просто «Четыре».

Я, усмехнувшись, спрашиваю, как, дескать, продавцы-то поймут.

– Тинктура капциси аннуи, пер перетс ад астра^[1], а в костёр ада не надо! – осенил он себя профанским крестным знамением (каким-то комом в горле дежавю), выхватывая из рук моих фонфырики. – А зачем, по-твоему, два пидора с помятыми рожами, бородатые и в камуфляжах, сюда припёрлись?

Потому и Максим, как бы сильно он не заговаривался, всё равно получает себе искомое.

А вот с Этатолием Че по-иному. Сей не Максим и не ОФ – баритонистый красавчик, чуть ли не интеллигент!

– Здравствуйте. А подскажите нам, какие у вас есть настойки спиртовые».

Тоже интеллигентная бабушка безо всякого удивления и непоощрения, как будто мы в библиотеку зашли, начала «внучеку» добротно объяснять:

– Есть клюковка – сейчас очень хорошо берут, боярышничек, овёс, есть лимончик… Классический вот есть, восемь рубликов.

Толя выпростал стольник и спросил у меня сколько брать. Я сказал: восемь, чтоб деньги остались, но бабушка уточнила, сколько нас человек, и посоветовала брать на все – «а то ведь всё равно вернётесь потом».

О да, фабулен: Толя-то ввечеру свалил, а мне потом пришлось возвращаться за разной мелочью («один» или «два лимонных» – вторую часть, пожалуйста, 34-го тома А. Дюма) раз до семи!.. Сам сбился в нарратив! Да ну тебя, Максим! И про «сэкс» больше не будем.

 

 

[1] Tinctura capsici annui (лат.) – настойка перца стручкового для наружного применения, злейший фонфырик «перец», жидкость красного цвета. Далее идёт перефразировка изречения «Per aspera ad astra» – «Через тернии – к звездам!» (лат.).